– Любопытно, что будет дальше, – сказал он сам себе. – Попробуем повторить слова «я заболел» и прилепить к ним еще чего-нибудь.
Получилось что-то смахивающее на «пастушьи грезы»:
«Я заболел – чудесно и привольно.
Я заболел. Но в роще соловей
Защебетал, и сердцу стало больно,
Но эта боль всех радостей милей».
– Что бы еще придумать? – поэт почесал в затылке и закусил губу. -
«Я заболел внезапно и прекрасно,
Я заболел томленьем и тоской.
Моя болезнь сильна, но не опасна,
Хоть не сулит больным она покой».
Потом он стал думать, какое четверостишие будет следующим, но вдруг разленился и решил заканчивать стихотворение. А ведь для этого нужна рифма. Хотя бы одна. Она долго не приходила. Анри перебрал массу слов, помучился, но тщетно. И тогда он сказал себе: «Запишу любую чушь, что первое придет в голову». Перо почти самостоятельно начертало двустишие:
«Я заболел болезнЕю такою,
Что называется любовИю людскою».
Анри прочитал, что получилось, и с досады отшвырнул листок.
– С поэзией надо кончать! – заявил он горящей свечке, и той нечего было ему возразить.
Он загасил огонь, лег и стал думать о чем-то. Может, о смысле жизни… Однажды, когда назойливая Карменсита довела его до слез, а это случилось после не особо удавшегося спектакля, он даже решил покончить с собой. Но подобный порыв оказался слишком… несерьезным, что ли? Об этом событии Карменсита сохранила его стихи (она любила собирать сочинения Анри):
«А мне сегодня захотелось умереть.
Бессмысленность вокруг, и сердце ноет,
Ушла надежда, счастья – ни на треть,
И только смерть мне душу успокоит…»
Сейчас, припомнив ту срифмованную глупость, он невольно улыбнулся. Карменсита считала его гением. Влюбленная дурочка! Гении если и существуют, то где-то очень далеко от нас. А там, где мы, гении не водятся. Так считал Анри и, возможно, был прав. Еще он понимал, что гению, чтобы стать гением, необходимо где-то втихомолку сгинуть и после смерти, обнаружив гениальные работы, растроганные потомки объявят его божеством. Подобная перспектива не устраивала Анри, славы он избегал, хотя порой ему и нравилось удивлять приятелей новыми опусами. Он любил обсуждать стихи, объясняя, почему написал именно так, а не иначе, доказывать свою правоту и подслушивать, как его скрытно хвалят. Похвалу в лицо он воспринимал, как оскорбление. Друзья это знали и старались делиться впечатлениями погромче, дабы и автор мог погреться в тепле добрых отзывов. Но то, что он сотворил сегодня, Анри решил никому не показывать. Разве что Франсуа… Ну, еще Генриетте, может быть… И Фантине…
Он заснул, недовольный собой, и все мучился мыслью, как переделать последнее сочинение. И во сне все крутилось в мыслях: «Гении там, где нас нет…» И кто-то возражал этому утверждению, быть может, сам Анри. А, может, кто-то другой, гораздо умнее него, мудрее, талантливее. Кто-то спорил с самим собой и с Анри. И, наверное, еще с кем-то. Строчки пролетали мимо его взора, как разноцветные полотнища, и не каждую удавалось разглядеть, тем более, понять. Может, снова великая Сфера творчества коснулась его:
Гении есть ли на свете
Средь миллионов людей,
Тех, что расставили сети
В поисках здравых идей?
Всё относительно в мире,
Но существует завет:
«Два на два будет четыре,
гении там, где нас нет».
Кто-то сияет, как солнце,
Думая звезды затмить:
Мелкое солнце в оконце –
Просто его погасить.
Он ведь, малютка, не знает
Мощности звезд и планет,
В свете пылинкой сверкает:
Гении там, где нас нет.
Скромности нам не хватает,
Смелости не достает,
Робость талант убивает,
Наглость в атаку идет.
Делаем, что в наших силах,
Ищем божественный свет,
Только пульсирует в жилах:
«Гении там, где нас нет».
Кто же сказал это людям?
Что за священный обет?
Но мы твердили и будем:
«Гении там, где нас нет…»
Среди ночи он вдруг проснулся с осознанием того, что ничего переделывать не надо, всё – гениально. И после этого опять устремился в Страну Снов.
Его окружали люди. Их было много. Они все поражали своими роскошными туалетами. Генриетта находилась среди них в чудесном платье зеленого бархата, по которому шла вышивка серебром. Ее золотистые волосы казались краснее обычного и придавали своей обладательнице восхитительную прелесть. «Утром напишу новые стихи, про нее», – проплыла туманная мысль. Сон продолжался… Генриетта протянула ему руку, и они закружились между танцующими. Им было так весело. Казалось, счастье стало осязаемым: одно движение, и можно его поймать.
Но чей-то отчаянный голос разорвал чарующее спокойствие. И в тот же миг черный занавес опустился перед глазами безнадежной стеной.
Анри проснулся. Сидя на кровати, он силился понять, что мог означать столь загадочный финал? Непонятная тревога долго не желала оставить его в покое.
И тогда неунывающий юноша вскочил, встал вверх ногами, подперев подошвами потолок и откашлялся.
– Меня подстерегает тайна! – изрек он громко и оценил. – Неплохая строка! Итак!
Меня подстерегает Тайна! Отгадать
Увидеть, лицезреть
Ее не в силах смертное творенье!
Одним лишь ангелам загадку отпереть
Сочтет возможным
Злое наважденье.
За тайну Тайна дорого возьмет
И заплатить потребует вперед!
