Очередной удар снизу подбросил его в воздух, но он вцепился лапами в камни, как хищник в добычу, и сорвался вперёд, прорываясь сквозь новый рой осколков. Его пасть распахнулась, пуста, как бездна, и туман вокруг стал почти чернильным, едким, готовым сжечь любое живое дыхание. Он вырывался из ловушки, как буря, что не ведает преград. Боль стала топливом. Голод стал крыльями.
Он был уже близко. Свет ядра потенциальной добычи заполнял всё его восприятие, становясь не просто целью… А смыслом существования. Он чувствовал, как тепло этой силы пробивается сквозь пелену тумана, как оно звенит в глубине пустой пасти, обещая насытить пустоту, что пожирала его изнутри веками.
А перед ним – очередной взмах аурных крыльев. Парень уходил вперёд… Прочь… Но уже не успевал. Ещё один прыжок – и Мёнгук мог бы достать его когтями, сомкнуть хватку, вырвать из воздуха вместе с бронёй и крыльями. Тогда земля под ним вздрогнула. Не так, как раньше.
Сначала пришёл звук – низкий, глухой, будто сама глубина мира издала предсмертный вздох. Потом – его настиг удар. Не осколки камня, не простой взрыв, а волна, наполненная силой, чуждой и резкой, как крик умирающего зверя. Она врезалась в него снизу, прошла сквозь лапы, тело, рога, и будто ударила прямо в ту тьму, что служила ему сердцем.
Воздух вокруг взорвался вспышкой, но это был не свет – а разрыв тьмы, мгновение, когда всё стало белым, лишённым тени. Камни рвались на пыль, мостовая уходила вниз, и тело Мёнгука швырнуло вбок, в развалины соседнего дома. Стены встретили его, как хлыстами, рассыпаясь под его весом, и обрушив на него новую лавину обломков.
Туман с его спины взметнулся к небу, смешавшись с дымом, и в нём вспыхнули едкие разрывы – магия, чужая, ядовитая, просачивалась в его плоть, прожигая её изнутри. Он рванулся, разбрасывая обломки, но на мгновение утратил свет ядра из виду, и это свело его с ума.
Внутри его сущности бушевала ярость, слепая и всепоглощающая. Боль не остановила его. Она стала цепями, которые нужно было разорвать. Он завыл – не звуком, а тьмой, что заполнила всё вокруг, и бросился вперёд, в дым и пыль, снова на запах добычи. Но где-то в глубине его инстинкты всё ещё шептали ему о том, что это была не охота. Это была именно западня.
Пыль ещё не осела, когда он вырвался из-под обломков. Туман, клубившийся между рогами, теперь рвался из него тяжёлыми чёрными струями, ядовитыми и злодейскими, пропитывая воздух вкусом гнили. Он не видел неба – оно исчезло за дымом, обломками и плотной мглой, что теперь казалась продолжением его самого.
Свет ядра… Где-то впереди, но он уже не горел ярко, как прежде. Он прятался. Добыча уходила, а пространство вокруг… Менялось.
Площадь, когда-то открытая, начала сжиматься. Дома, что ещё стояли, рушились один за другим, но не случайно – их падение перекрывало улицы, запечатывало выходы, словно чьи-то невидимые руки строили клетку прямо вокруг него.
Под лапами древнего зверя земля трещала, и с каждой трещиной наружу вырывались струи серой пыли, тяжёлой, как свинец. Она липла к его телу, к его тьме, утяжеляя движения. В этих клубах почти не было магии – и оттого было вдвойне мерзко, будто он тонул в грязи, которая не даёт насытиться.
Его инстинкт бил тревогу, колотил в каждую каменную жилку его тела. Это не был бой – это была загонная охота, где он сам стал добычей. Но голод… Голод не отпускал.
Он снова рванулся вперёд, ломая остатки стен, игнорируя осыпающиеся сверху балки. Каждый шаг отзывался глухим ударом в пустоте внутри. Камни разлетались в стороны, но улицы, одна за другой, оказывались заблокированными рухнувшими постройками.
Свет ядра мелькнул вновь, в самом центре сжимающегося пространства. Мёнгук бросился к нему, но тут из-под земли, словно корни чудовищного дерева, начали вырываться толстые каменные глыбы, обвиваясь вокруг него, ударяя по бокам. Они били не магией – массой, весом, самой тяжестью мира.
Он снова взревел тьмой, туман сорвался в бурю, рога вонзились в ближайший обломок, раскалывая его, но пространство продолжало стягиваться. Теперь он чувствовал – впереди его ждёт удар, от которого нельзя уйти. И всё равно он шёл. Пасть оставалась пустой, как небо в час затмения. Голод вёл его, даже если за следующим шагом ждала смерть…
Он пробивался вперёд, вгрызаясь в саму плоть города, словно тварь, что роет себе путь к сердцу горы. Разрушенные дома рушились не хаотично – каждый падал так, чтобы закрыть ему путь, загнать в единственный коридор. Камни, балки, целые куски стен падали, срываясь в последний миг, как будто ждали его шага.
Туман с его спины, густой и едкий, расползался по площади, заполнял трещины в земле, пролезал в пустые оконные проёмы. Но даже он не мог скрыть, что всё пространство вокруг него стягивалось, будто гигантская, невидимая ладонь сжимала его в кулак.
