Итак, статья 60 действующего и по сей день закона Кавура, заявил коллеге старший полицейский, гласит: «Если какая-либо проститутка проявит намерение бросить свое ремесло, содержатель борделя должен немедленно сообщить об этом директору санитарной службы, который обязан поспособствовать осуществлению задуманного». Помимо желания вернуться на путь истинный проститутка должна была доказать, что отныне способна честно себя обеспечивать – либо путем замужества, либо вернувшись в родительский дом, либо, наконец, занявшись ремеслом, которым сможет себя прокормить. Однако шитье, саркастически возразил молодой коллега, к списку подобных ремесел причислить нельзя, поскольку в большинстве своем «гулящие», как оба они прекрасно знали по опыту, происходили как раз из фабричных работниц, домашней прислуги или швей, то есть тех женщин, чьи занятия очевидным образом не приносили дохода, достаточного для честной жизни. Простых штопальщиц, может, и нельзя, торжествующе воскликнул мой защитник, но хочу напомнить, что указанным приговором власти нашей провинции разрешили исключить проститутку такую-то из полицейских реестров в связи с прекращением противоправной деятельности благодаря тому и только тому факту, что она владела швейной машинкой.
Он настолько уверенно цитировал закон, приговор и прочие факты, настолько точно перечислял даты и формулировки, словно нарочно подчеркивая молодость и неопытность коллеги, что тому попросту нечего было возразить. Что до меня, то, признаюсь, его рассуждения показались мне несколько путаными. Не успев доказать, что я занималась проституцией, он уже объявил меня достойной возвращения к честной жизни. Вычеркнул мое имя из этих ужасных реестров, хотя его туда никогда не вносили. И все потому, что обнаружил «средство производства», подаренное синьориной Эстер! Короче говоря, логика полицейского была далеко не безупречной, но, поскольку это было мне на́ руку, я решила не возражать.
А вот отделаться от второго обвинения оказалось, к сожалению, не так-то просто. Утром, прежде чем нагрянуть ко мне, полицейские заглянули в ломбард поинтересоваться, не заложила ли я украденные драгоценности. Получив отрицательный ответ, они обошли всех своих осведомителей и шпиков. Меня никто из них не знал и ничего у меня не покупал – ни в последние дни, ни раньше. Значит, я держала украденное при себе или спрятала дома. Как я уже сказала, младший из полицейских обыскал меня, старший – Ассунтину, и, хотя я уже убедилась, что кольца при ней нет, это вызвало у меня наибольшие опасения. У девочки они спросили, как долго она живет со мной и по какой причине. Кто она такая, оба, разумеется, знали, как знали и Зиту, но в больницу гладильщица попала не так давно, чтобы им успели об этом сообщить. Спросили также, не видела ли она, как я что-нибудь прячу, но Ассунтина лишь покачала головой с самым невинным выражением лица.
А старшему все не давала покоя швейная машинка.
– Очень дорогая? – поинтересовался он. – Хотел такую жене подарить.
– Даже и не знаю. Это подарок.
– От кавалера? – перебил молодой. – Кто же это дарит тебе такие ценные подарки? И что, интересно, получает взамен?
– От маркизы Эстер Артонези. Хотите, можете сами ее спросить.
– Эта и сама хороша, – пробормотал он, скривившись. Потом потребовал открыть все отсеки машинки и везде сунул пальцы, а после положил машинку набок, чтобы осмотреть шестерни, которые в таком положении смазывают. Старший наблюдал за его манипуляциями с интересом:
– Что ты делаешь? Видишь же, что внутри ничего нет! Даже ожерелье или браслет не влезут!
– А жаль, да? – злобно рявкнул молодой. – Иначе бы ты, конечно, конфисковал машинку как вещественное доказательство, а после она бы «случайно» исчезла из комиссариата и оказалась в гостиной твоей женушки? – и, обернувшись ко мне, угрожающе прошипел: – Не скажешь, куда драгоценности дела, – несдобровать тебе. Мы же все равно их найдем, так? Не заставляй нас терять время.
– Ничего вы не найдете. Я ведь ничего не украла.
– Тогда придется тебе пройти с нами в участок. Квартиру опечатаем, коллеги обыск проведут. Тут торопиться некуда, главное – найти.
Я поняла, что они боятся явиться к начальству с пустыми руками. Похоже, донна Личиния и впрямь подняла на ноги всех важных шишек.
Они разрешили мне одеться, хоть и в их присутствии, и взять с собой смену белья.
– Кофту бери шерстяную и шаль поплотнее, холодно в камере, – бросил старший. Я спросила, могу ли взять шитье, чтобы скоротать время: нет, иглы и ножницы в камерах запрещены, был ответ. «Тогда книгу…» – едва не ляпнула я, но вспомнила, что сказал молодой после смерти мисс, и смолчала.
Ассунтина тем временем натянула носки и туфли, сняла с подушки наволочку и принялась собирать узелок.
– Ты чего? Тоже в камеру захотела? Нам такая мелкота без надобности, – грубо расхохотался молодой. Старший бросил на него укоризненный взгляд.
– Здесь девочка не может остаться. И к себе домой вернуться тоже не может: мать в больнице, ты разве не слышал? Может, соседка какая есть, чтобы ей переночевать? – спросил он у меня.
