На следующий день с нами несколько часов провела пьяная старуха, в припадке гнева поколотившая извозчика, – ее отпустили еще до темноты. Затем в камеру бросили побродяжку неопределенного возраста в заскорузлых от вонючей грязи лохмотьях, обовшивевшую и босую: ноги ее были такими мозолистыми, что казалось, будто они обуты в грубые башмаки. Эту оставили на ночь, и мне пришлось делить с ней койку. А наутро всем велели идти по домам, и я вышла за дверь с начатым романом, подарком блондинки, под мышкой и с «гостинцем» от побродяжки – выводком вшей, от которых избавлялась потом почти неделю.
В роман, как уже упоминалось, я погрузилась с первого дня, чтобы не болтать без нужды с его дарительницей, чьи рассказы смущали меня бесстыдными подробностями. Автором значилась некая англичанка, но язык итальянского перевода оказался довольно простым, и читала я без особого труда. Сюжет – история любви, несколько напоминавшая мою, – захватывал с первых страниц: богач влюблялся в добродетельную, но бедную девушку, которая тоже его любила, но, памятуя о собственной нищете, боялась признаться в этом даже самой себе. Правда, в отличие от Гвидо, мужчина из книги был много старше героини и воспитывал дочь. Чтение помогало мне отвлечься от мучавших меня вопросов и тревожных мыслей. Во-первых, куда все-таки делось кольцо? Я, разумеется, обрадовалась, когда полиции не удалось найти подарок Гвидо, но неужели придется смириться с тем, что оно потеряно навсегда? С другой стороны, как теперь, после моего предательства, убедить Ассунтину признаться, где она его спрятала? А если кольцо так и не отыщется? Что тогда сказать Гвидо, который надеется вскоре увидеть его у меня на пальце? Кроме того, вдруг обвинение уже просочилось в прессу и какой-нибудь злопыхатель сообщил об этом Гвидо? Быть может, в этот самый момент анонимное письмо с вырезкой из газеты уже на пути в Турин? А синьорина Эстер – не разочаруется ли она во мне, прочтя такое? В первые три дня заключения посещения запрещены, это я знала точно, потому не слишком удивилась, что маркиза не зашла поговорить. Но что будет потом?
Впрочем, мою репутацию обвинение могло погубить и без всяких газет, просто разлетевшись из уст в уста. Даже если меня в конце концов признают невиновной, останется червячок сомнения. А какая уважаемая семья пустит в дом предполагаемую воровку? И еще меня тревожила мысль о хозяйке дома, наверняка прослышавшей о моем аресте. Сможет ли она и впредь считать меня такой же порядочной, какой была бабушка? Закроет ли глаза на обыск, на шастающих туда-сюда полицейских и на беспорядок, вызванный тем фактом, что с момента моего ареста лестницу никто не мыл: ведь Зита, к сожалению, подменить меня уже не могла?
Днем чтение успокаивало, но вот ночью, когда свет гасили, справиться с дурными мыслями, еще более пугающими в темноте, казалось куда труднее. Мучительная бессонница заставляла меня притворяться спящей, лишь бы не вызывать у соседки по камере ненужных вопросов. Я молила о спасительном сне, но когда он все-таки приходил, то оказывался беспокойным, тревожным, запутанным. Так, прошлой ночью мне приснилось, что к утру я должна сшить себе свадебное платье, но не спешу, поскольку хочу сделать все по правилам высокого портняжного искусства, которым научилась у синьорины Джеммы в доме Провера. Расстелив на большом рабочем столе отрез чесучи нежного и в то же время сдержанного и глубокого белого цвета с рельефным узором, который на свету отливает перламутром, я крою́ платье от руки, безо всяких лекал, по модели, которую придумала сама, вдохновившись свадебным нарядом синьорины Эстер. Присбориваю рукава, стачиваю их с лифом, по косой размечаю юбку, заложив складки, чтобы она круглилась на бедрах, сметываю на живую нитку, примеряю – сидит идеально. Потом на своей машинке сшиваю детали вместе: рукоятка вращается сама, словно по волшебству, давая мне возможность управляться обеими руками, ткань легко бежит под иглу… И вот платье готово: подкладка подшита, крохотные пуговки выстроились рядком на спине, вытачки забраны, швы подрублены; я поднимаю его, встряхиваю, и рукава с юбкой вздуваются, распускаются в моих руках, словно цветок при первых лучах света. Такой наряд впору не только настоящей синьоре, но и сказочной принцессе. Гвидо будет мной гордиться…
Остается только вуаль. Я тянусь за полосой кисеи, обрамленной валансьенским кружевом… и просыпаюсь от того, что локоть бродяжки врезается мне в спину.
