Церковь должна быть маленькая, деревянная, небогатая, с низкими сводами. В великом соборе ходишь и стоишь, задрав голову, и все с тобой рядом тоже глядят ввысь, вместо людей – одни затылки и подбородки. Да и просторно, и можешь быть в толпе сколь угодно одинок.
Выбери образ, затепли свечку – да и молись, никто своим вниманием твоей молитвы не спугнет.
Иное дело – невеликая церковка. Иной и толкнет, иная и шепнет «посторонись» весьма гневливо. Все лица – вот они, и от толчеи никак не возникнет на лицах ангельское просветление.
Но ведь не ангелов искал Христос, чтобы принести им любовь. Он и блудницей не погнушался. Это сонмище лиц малоприятно, всякая бородавка прямо тебе в нос лезет, всякая вонь изо рта ладан забивает. Но где и начать учиться любви, как не здесь? Если здесь не начнешь – то в иных местах и подавно!
Так рассуждал Андрей Федорович, стоя у паперти.
И не вошел.
Не примирившись с Божьей волей, вычеркнувшей из списков его любовь навеки… Или нет, правильнее так – навеки вычеркнувшей из списка его любовь… То есть до такой степени «навеки», что никакими молитвами ее не отмолить!..
– Взойди, Андрей Федорович, помолимся вместе, – позвал знакомый извозчик.
– Недостоин.
Сильно удивив этим словом доброго человека, он пошел прочь.
И думал о том, где бы взять смирения…
Прасковья Антонова дождалась светлого дня – к ней посватались!
Отставной унтер-офицер Иван Логинович Соловьев, бывший с фельдмаршалом Апраксиным в Пруссии, потерявший ногу в победоносном сражении при Гросс-Егерсдорфе, удачно унаследовавший от покойницы-матери немного денег и домишко, уж года четыре жил себе на Петербургской Стороне, на улице Подковыровой. Хотел жениться на соседке, зря потратил время и даже деньги, дельце не сладилось. Решив взять жену попроще, не такую зазнайку и вертушку, а чтобы вела дом и родила двоих-троих сыновей, Соловьев подумал о другой соседке.
О той отзывы были наилучшие.
Что бывшая хозяйка ей дом отказала, и по бумагам все так и есть. Что себя блюдет, одевается скромно. Что хозяйство – все на ее плечах, любую домашнюю работу знает. Что не болтлива – вот, пожалуй, наиглавнейшее!
Это он услышал от добрых людей. А своими глазами что ни день созерцал высокую, крепкую, деятельную женщину в тех годах, когда только рожать и рожать. А что на личико не красавица – так за красавицей поди-то уследи, с одной-то ногой!
Решив, что коли они друг друга знают, то и нет нужды к свахе обращаться, Соловьев принарядился и отправился свататься.
Прасковья усадила его за стол, подала кофей.
После того как хозяйка раздарила бедным имущество, ушла скитаться и который уж год близко к дому не подходила, Прасковья постановила для себя: ей приданого не копить, о наследниках не заботиться, так что деньги, которые удастся заработать шитьем и вязаньем, следует пустить на нужды дома. Пусть будет, как при покойном Андрее Федоровиче…
(Хозяйкину блажь зваться Андреем Федоровичем она знала, но в расчет не принимала и имела на то основание. Как верно догадались соседки, Прасковья любила-таки полковника Петрова, полюбила, едва услышав серебряный голос, и невысказанно желала, чтобы хоть мертвый он принадлежал ей, а барыня Аксинья Григорьевна пусть чудит, как вздумается!)
Упрямо и своенравно она делала дом таким, какой был бы по душе хозяину, и истребляла то, что в свое время завела и не уничтожила, уходя, хозяйка. И ей иногда казалось, что хозяин жив – то бродит в верхнем жилье, то отдыхает в садике. Этими мгновениями его присутствия Прасковья дорожила – они означали, что не зря она столько души вложила в разоренный дом.
Отставной унтер-офицер Соловьев ничего такого не знал, когда садился за стол и брал чашку кофея.
Он повел речь прямо и честно: сказал, что оба они одиноки и в той поре, когда уже неплохо бы иметь детей. Со своей стороны обещал продать унаследованный домишко и вложить деньги в общее хозяйство.
Прасковья выслушала его внимательно, однако если бы Соловьев знал, что за непотребная мысль ее осенила, то тут же и откланялся бы.
Дитя, которое она могла бы растить, искренне полагая, что это ей – от полковника Петрова, словно бы соткалось из пылинок, дрожащих в солнечном луче, и предстало перед Прасковьей кудрявым, темноглазым, в длинной белой рубашечке. Как было бы прекрасно остаться вдовой и более не помышлять о женихах, нося во чреве это дитя, – вот что подумала Прасковья.
Она внимательно посмотрела на Соловьева. Лицо у него было простое, круглое, усатое – лицо сорокалетнего, от неподвижности располневшего мужчины.
На полковника Петрова он вовсе не был похож… Да это бы и полбеды! Иная мысль втемяшилась в тугодумную Прасковьину голову.
Что греха таить – жило в ней все эти годы ощущение соперничества с беглой хозяйкой. Ты так – а я сяк, думала Прасковья, ты по морозцу босиком – а я ЕГО дом соблюдаю и молюсь за упокой ЕГО души, как полагается, и поминание подаю, и панихиды в Матвеевской церкви служу. А ты – в чистом поле, под кустиком!
