Не спал только Андрей Федорович – мерил улицы шагами да читал молитву, которой сейчас было не время, однако так уж вышло, что он вздремнул сидя, вдруг проснулся, а утро там было или не утро – для него не имело значения.
– От сна восстав, полуночную песнь приношу Ти, Спасе, и, припадая, вопию Ти: не даждь ми уснути во греховной смерти… – говорил он слова, заученные с детства, и слова лились легко, доставляя этой мнимой легкостью сперва радость, а потом сомнение – не нужно ли их произносить как-то иначе, чтобы они были услышаны?
Карета возникла рядом словно бы бесшумно, и это сперва Андрея Федоровича рассердило – шум все-таки отвлек от молитвы, потом обрадовало – выходит, от души в молитву углубился, раз ночью такого шумного чудища, как карета, не услыхал!
– Стой, Ванюшка, стой! – потребовал в карете женский голос. И кони пошли шагом, приноровляясь к поступи Андрея Федоровича. Дверца распахнулась.
– Бог в помощь, Аксинья Петрова!
Ну что мог на это ответить Андрей Федорович? Опять, в тысячный раз, попросить, чтобы не тревожили покойницу?
– Все ходишь, бродишь, добрых людей смущаешь? Мы все, грешные, не знаем, как за покойников молиться следует, одна ты знаешь!
Андрей Федорович промолчал – вряд ли поносные слова относились к нему.
– Перерядилась да Бога обмануть задумала?! – доносилось из кареты. – Еретица! Праведница!
Андрей Федорович ускорил шаг, но карета не отставала. Придерживаясь, чтобы не выпасть, набеленная женщина торчала оттуда, и ее раскрытый рот казался черным, чернее некуда.
– Ванюшка, придерживай! – кричала Анета кучеру. – Во лжи ты живешь, Аксинья! Я вот – честно живу, грешу и каюсь, грешу и каюсь! Тебе непременно Бога перемудрить надобно! Грош цена твоей молитве! Тьфу!
Плевок вылетел и повис на штанах Андрея Федоровича, дверца захлопнулась.
– Ванюшка! Теперь – гони!
Пропустив карету, Андрей Федорович нагнулся, зачерпнул горсть жидкой грязи и стер со штанов плевок. Потом обмахнул эту же руку о борт кафтана, прошептал «прости, Господи» и перекрестился.
Ночь была в самой своей середке. Долгий путь и молитвенное правило, прерванные Анетой, были важнее всего.
Где-то далеко, так непостижимо далеко, что человеческому разуму не понять, мучилась и ждала избавления Аксиньюшка…
– Брось ты ее, не губи себя, – сказал белокурый пышнокрылый ангел и с опаской поглядел ввысь.
– Не могу, – отвечал ангел с потемневшими от сырого и дымного воздуха волосами.
– Да как же не можешь? Тебя к ней приставили, что ли?
– Тебя – приставили.
– От меня она отреклась. А тебе-то и вовсе ее беречь не след. Ты знаешь, как ее грех именуется? Гордыня! А ты сам, своевольно, к ней прилепился!
Ангельская беседа происходила ночью, в чистом поле, за спиной у коленопреклоненного Андрея Федоровича.
– Кто через гордыню пострадал и низвергнут был? Вспомни, радость!
– Да помню я, – досадливо произнес ангел-хранитель раба Божия Андрея и тоже поглядел на темное небо. – Да и не только…
Он видел – собрат прилетел неспроста. Забеспокоился. Засуетился. Просто ему было с высокомерием воплощенной невинности оставить грешную рабу Божью Ксению в ее безумии и, отрясая воображаемый прах от стоп своих, воспарить. Что-то случилось, чем-то повеяло…
Надеждой?…
– Сам же знаешь! И оберегаешь ее! И добрые дела творишь, а на нее думают!
– Я хочу, чтобы в час кончины, даже если кончина прямо сей же миг настанет, совесть ее была чиста…
– Так ты же, ты все творишь! – перебил собеседник.
– Она имеет намерение, а я воплощаю, только и всего. Она же людям желает в душе своей добра! А последний суд над душой, сам знаешь, по намерениям…
– Так есть же намерения – что ты еще вмешиваешься? О чем хлопочешь?
Долго не отвечал уставший от земных странствий и упрямого норова Андрея Федоровича ангел. Он видел: объяснять, что он НЕ МОЖЕТ бросить безумную женщину, было бесполезно. Да и как это объяснишь тому, кто ее бросил?
Однако же повеяло, повеяло!
Он уловил Знак – один из тех не облеченных в слово, подобных пролетевшему бесплотному дыханию Знаков, что позволяют мгновенно и всего лишь на миг прозревшей душе постичь частицу Господня замысла.
– А ты ее то от дождика, то от снежка бережешь, по твоей милости ее торговые люди вкуснейшим угощают! А сколько одежды ей понадарили, и обуви, и всего!
Ангел хотел было напомнить, что Андрей Федорович как ходил в старом и насквозь протертом кафтане все лето и всю зиму – так по сей день ходит, а дары тут же раздает нищим, но не стал. Ангелу-хранителю рабы Божьей Ксении довольно было обернуться, чтобы узреть этот самый зеленый кафтан.
Но он не хотел, он сам себе проповедовал, что подопечная безумна, грешна и наловчилась жить за чужой счет. Чем больше он говорил, тем яснее делалось – ему очень неуютно. Пока раба Божья Ксения жива – другой подопечный ему не полагается. Вот он и пребывает без дела который уж год, занятый лишь поиском причин, которые объяснили бы его странное безделье.
