Она опять опустилась на корточки в надежде, что гостиная пропадет напрочь, а вернется утренний сад. Она увидела острые листья, раздвигающие плашки паркета, – и ничего больше. Утро куда-то запропало, но и гости, наполнявшие неведомо чью гостиную, тоже исчезли. Она была одна в помещении и бессознательно рвала пробившиеся сквозь паркет листья.
– Аксюша… – позвал любимый голос. – Аксюшенька…
Она вскочила.
Солнце ударило в глаза.
Андрей Федорович сидел меж гряд на чьем-то огороде, не понимая, где сон, где явь. Кто-то подстелил ему пучки привядшей травы, которые, видать, и навеяли сон. Он огляделся.
Тут поочередно запели петухи. Стало ясно, что сон все же кончился. Андрей Федорович даже вспомнил, как он сюда попал. Он выходил молиться в чистое поле, был миг, когда сон едва не свалил его, но удалось побороть – а потом голова сделалась пустая и ясная, потребность в отдыхе заглохла, и он, идя вдоль заросшего огорода, перебрался через плетень и стал яростно полоть гряды. Тут и повалился…
Был ли сон наградой за услугу неведомому петербургскому мещанину? Или упреком, напоминанием о правде, которая теперь жила независимо от Андрея Федоровича, изгнанная им из своего обихода?
Он хотел было сказать, что в наградах не нуждается, и вдруг осознал, что на самом деле внутренне уже произнес мольбу – повторился бы сон, в котором они двое, Андрей и Аксюша, были единым целым!
Очень недовольный собой, он поднялся, перелез через плетень и пошел прочь – к Сытину рынку. Близился час, когда прибывали возы, когда открывали первые лавки. Он хотел честно и откровенно попросить милостыни у людей, показав тем самым, что людских подачек не гнушается, но подачка свыше, после того как было отнято самое дорогое, ему не нужна…
– Ну что? – кинулась Анета к двери.
Здесь, на Васильевском, куда ее упрятали подальше от глаз людских, она жила уединенно, и одиночество навевало мысли сложные, многоступенчатые, без осознания границы невозможности. Приезжала лишь подружка Лизета – прочие товарки по училищу и театру были слишком заняты своими делами, чтобы еще и выбирать время для гордячки Анеты.
Лизета вошла неторопливо, вальяжно. Всякий бы сразу понял – живет как у Бога за пазухой! Полная, нарядная, с дорогими сережками в ушах, с полуулыбкой на румяных устах – лебедь, да и только.
– Плохо, голубушка моя, хуже некуда, – без предисловий объявила Лизета.
И посмотрела сочувственно, и обняла, насколько позволяло фишбейновое платье, и головой покачала, да только сочувствию была грош цена. Анета подумала – а не наговаривает ли подружка лишнего из бабьей вредности? Ведь завидовала, завидовала Лизета Анете, когда той удалось неслыханное – заполучить банкира Кнутцена, и не на одну ночь, а надолго, может статься, и навсегда!
– Что ж плохого? – спросила Анета, стараясь выглядеть независимо и уверенно. – Что он к княжне Пожарской свататься задумал? Так он мне про то рассказал, его родня неволит. Вздумали, что для карьеры необходимо!
– Уж приневолила.
– Сватовство – не главное. Мы решили, что надо ему время потянуть, пока я рожу, не с брюхом же под венец идти. А потом тихонько и повенчаемся.
Был такой разговор, был – и Анете хотелось верить, что не просто размякший от ласк мужчина позволил ей, глупой, вознестись мыслью, мало прислушиваясь к словам и всего лишь уплывая в сон под нежный голосок.
– Анетушка – оглашенье было! – воскликнула Лизета и добавила вполне искренне: – Бедная ты моя!
– Оглашенье, в церкви?
– Да, Анета, да! Он-то от тебя скрывает – а все сговорено! За княжной-то знаешь сколько добра дают? Он на то и банкир, чтобы это понять!..
– А?…
Лизета поняла – Анета хочет и не может спросить о будущем дитяти. Да разве Лизету о том нужно спрашивать? Она развела руками – мне-то откуда знать?
– Вот оно что. Слушай, Лизка… – Анета задумалась, но лишь на миг. – Я его видеть должна, говорить с ним! Он меня тут спрятал, в этой медвежьей берлоге, носу третью неделю не кажет! Лизка, ты ему записочку отвезешь. Я сейчас напишу.
Она быстро подошла к секретеру, осторожно и плавно села, стараясь удобно устроить на коленях набухшее чрево.
– Государю моему, Францу Петровичу Кнутцену в собственные руки, – начеркала она непослушным пером. – Франц Петрович, приезжай, голубчик. Жду тебя и беспокоюсь чрезвычайно. Коли не приедешь – я…
Анета вздохнула и приписала:
– … государыне в ноги брошусь.
Лизета заглянула через плечо.
– Ты, душенька, посадила себе в голову вздор! И я-то сюда насилу добралась, а ты как отсюда к государыне поедешь?
Лизета все еще старалась вставить в речь модное словечко.
– Карету велю заложить – да и поеду! – задорно отвечала Анета. Живя с Кнутценом, она приучилась командовать кучером не хуже подружки.
– Ох, Анетушка, помяни мое слово – не велел он тебе лошадей давать!
Анета позвонила в колокольчик и вызвала горничную, Дуняшу. Велела передать управляющему, немцу Гросману, что желает выехать.
– Вот и все! Сейчас кататься поеду. В карете-то кто мое брюхо углядит?
– Нет, барыня, лошадей, все в разгоне, – сказала, войдя, Дуняша.
