<…> жизнь большинства людей неизменно вынуждена являть собой подражание. Мысль — это труд, на который способны немногие; истина же требует для своего постижения равное количество отваги и проницательности <…>.
<…> немногие способны избавиться от уз, что тяготят их, и бороться за самопознание; еще меньше тех, кто, обретя искомый талисман, способен направить полученную после такого просвещения энергию на цели, которые близки его естеству.
Именно такую нравственную эволюцию, доступную, по мнению автора, лишь немногим, претерпевает его герой. Отказ Мей Дейкр выйти за него замуж повергает герцога Сент-Джеймсского в отчаяние, пробуждает в нем «исконные семена человеческой добродетели» (Ibid.: 324), и, когда Джордж Огастес думает о Мей, его мысли обращаются «только к тому, что является чистым, святым, прекрасным, спокойным и светлым» (Ibid.: 246). Идеальный образ женской красоты, глубоко запавший ему в душу, помогает молодому герцогу стойко переносить удары судьбы. Непомерные траты на обновление лондонского особняка наносят серьезный удар по кошельку юноши. Он теряет огромные суммы за игрой в карты, картина которой представлена у Дизраэли с хогартовской беспощадностью:
В комнате было, разумеется, жарко, как и должно быть в этой преисподней. Там они и сидели, сгрудившись, совершенно забыв обо всём, кроме напряженной игры, за которой они неотрывно следили. В комнате, если не считать Тома Когита, не было ни одного человека, который сумел бы вспомнить название города, где они жили. Почти затаив дыхание, сидели они там и во все глаза следили за каждым ходом карточной игры, и каннибальская свирепость на их лицах выражала совершенную неспособность сочувствовать своим собратьям по рождению. Все формы коллективного существования были давно позабыты.
Герцог Сент-Джеймсский разорен, но наградой ему служит нравственное возрождение. Он излечился от себялюбия. Он «скорее готов жить с Мей Дейкр в хижине и ежедневным трудом зарабатывать хлеб для них обоих, нежели быть предметом обожания всех красоток этого Вавилона (имеется в виду конечно же Лондон. —
Автор называет свое произведение «наполовину модой, наполовину страстью»[57] (Disraeli 1903: 224). Если своей внутренней предрасположенностью к добродетели Джордж Огастес Фредерик гораздо больше, чем Вивиан Грей, напоминает филдинговского Тома Джонса, а перипетии его любви к Мей — отношения Дарси и Елизавет Беннет в остиновской «Гордости и предубеждении» («Pride and Prejudice»; 1813)[58] (тем более что дизраэлевским персонажам свойственны те же черты «гордости» и «предубеждения», что и персонажам Джейн Остин), то сфера общения героя и героини «Молодого герцога» практически полностью принадлежит к фешенебельной светской жизни. Андрэ Моруа пишет:
