Он (Генри Сидни. — И.Ч.) разъяснял герцогу, что сословие крестьян является таким же древним, законным и признанным классом, как и сословие аристократов; что оно обладает четкими правами и привилегиями, хотя их в течение веков всячески попирали, нарушали — и позволили им изжить себя. Он внушал своему отцу, что <…> уложение о церковных приходах в корне подорвано Новым законом о бедных.
В доме отца Генри Сидни Конингсби заводит дружбу с Юстасом Лайлом, молодым человеком, католиком и самым богатым в округе помещиком. В своем имении Лайл «возродил монастырские обычаи» и учредил «раздачу милостыни дважды в неделю» (Ibid.: 161) в соответствии со строго установленной им системой учета материального положения бедных. С Лайлом Конингсби обсуждает состояние партий, вигов и тори, уповая на «великую политическую истину», которая заключается в том, что «правительство <…> нужно любить, а не ненавидеть, тогда как религия должна быть верой, а не формальностью» (Ibid.: 172).
Из герцогских владений Конингсби держит путь в имение своего деда Монмута, в очередной раз посетившего Англию, но по дороге заезжает в Манчестер. Целый день он передвигается по «великому округу труда», «по равнинам, где железо и уголь заменили дерн и пшеницу» (Ibid.: 178) и к вечеру оказывается в городе, «великой столице <…> машин». Его поражают «освещенные фабрики, в которых окон <…> больше, чем в итальянских дворцах, и дымящие трубы, что высотой своей превосходят египетские обелиски» (Ibid.: 179). По пути он встречает одного из промышленников — и с удивлением узнаёт, что Манчестер уже представляет собой «мертвую букву». Промышленник говорит Конингсби, что, если тот желает увидеть действительно «первоклассные заведения», то ему следует посетить предприятие Миллбанка (см.: Ibid.: 182). Юноша следует его совету.
Фабрика, принадлежащая Миллбанку, размещается в «огромном здании из темно-красного кирпича, которое <…> не лишено известной красоты пропорций». На некотором расстоянии от него расположился поселок; он «отличается аккуратностью, живописным характером своей архитектуры и окружен пестрыми садами» (Ibid.: 183). По другую сторону фабричного здания и также на некотором расстоянии от него находится особняк владельца фабрики, построенный по образцу виллы.
Атмосфера этого весьма поразительного поселения не нарушалась и не отравлялась нечистыми испарениями (которые, к позору Манчестера, и по сей день наполняют этот огромный город), поскольку Миллбанк <…> принял меры для того, чтобы избавиться от дыма на собственном предприятии.
Миллбанк-старший узнаёт, что посмотреть на его фабрику приехал тот самый человек, который спас жизнь его сыну Освальду, — и оказывает Конингсби радушный прием; впрочем, при упоминании имени Монмута по липу предпринимателя пробегает тень. Освальд пребывает в отъезде. Конингсби знакомится с его сестрой Эдит, застенчивой шестнадцатилетней девушкой, и обращает внимание на женский портрет, висящий в столовой особняка. Как только за обеденным столом хозяин дома и его гость затрагивают политические темы, становится ясно, что Миллбанк критично относится к сословию аристократов, к которому принадлежит Конингсби:
«Появлению английской знати мы обязаны трем источникам: разоренной Церкви, открытой чудовищной распродаже ее почестей старшим поколением Стюартов и торговле парламентскими мандатами от „гнилых“ местечек в наши дни. Вот три главных источника появления английской знати, и, по моему мнению, они постыдны».
В фамильный замок своего деда Конингсби приезжает в разгар блистательного светского раута.
