Хотя я незнакома с Вами и принадлежу к низшему сословию, я должна поблагодарить Вас за великое благодеяние, которое Вы оказываете нашему классу теми произведениями, что в последнее время выходят из-под Вашего пера.
Не оставляйте Вашей благородной деятельности <…>. Теперь Ваши сочинения [предназначены] для многих в нашей стране. Народ чувствует, понимает их <…>. Через волнительные слова живого, поразительного и правдивого описания Вы передали чудовищную разницу между богатыми и бедными; разницу, которая, как я твердо убеждена, по большей части существует из-за того, что наши аристократы не ведают о горестях, нуждах и страданиях, об истинном характере и силе Народа, — и принимают ложные суждения за неопровержимые факты <…>. Именно Вы откроете им глаза на истину, именно страницы «Конингсби» и «Сибиллы», а также подобных произведений разобьют цепь бессердечных предрассудков, которыми опутана аристократия из-за недостатка знаний.
Уже ранние рецензии на «Сибиллу», не расходясь в этом с отзывом миссис Бейлис, одной из первых читательниц книги, ставили новое произведение Дизраэли в связь с «Конингсби». Преемственность нового романа выражалась прежде всего в образе повествователя и его отношении к Эгремонту, главному герою произведения. В «Сибилле», как и в «Конингсби» (в отличие от «Вивиана Грея» и «Молодого герцога»), рассказчик утратил байроническую иронию и разнообразие поз. Вместо них появилась проповедническая серьезность тона, однако этот фактор еще нельзя отнести к жанровым новшествам в английской литературе данного периода.
В викторианскую эпоху сопоставление функций проповедника и романиста считалось вполне естественным <…>. <…> восприятие романа как средства нравственного наставления было весьма распространено[67]. Романисту даже отдавалось предпочтение в этом отношении, так как он вправе был рассчитывать на бóльшую аудиторию, чем любой церковный служитель <…>.
Теккерей, три года спустя после выхода «Сибиллы» опубликовавший «Ярмарку тщеславия», следуя филдинговской традиции, наделил своего повествователя «всеведением романиста» (Теккерей 1983: 175–176) и «очень беспокоился о том, чтобы его герои и его собственные мысли были правильно восприняты читателями» (Бурова 1996: 116)[68].
