«Когда во Франции потеснили Знать, их не набралось и третьей доли от нашего брата, ткача-станочника; и тем не менее вся Европа ополчилась, чтобы отомстить за обиды французских дворян, всякая держава была согласна разделить их беду, а когда они вновь обосновались на своих землях, родная страна возместила им потери сторицей. Но неужели кому-то есть дело до нас? А ведь мы утратили всё, что имели. Кто возвысит голос в нашу защиту? А ведь мы по меньшей мере так же неповинны, как и французская знать. Мы опускаемся — и слышим только свои собственные вздохи. А если нам кто и посочувствует, что с того? Сочувствие — утешение Бедняков, Богачам уготована компенсация».
В ходе этих размышлений Уорнер в какой-то момент начинает говорить «мы» вместо «я». По словам Шварца, такая перемена указывает на то, «что Уорнер типизирует экономическую ситуацию, в выражении которой он является рупором авторских идей» (Schwarz 1979: 119). Как известно, при создании образа ткача-станочника Дизраэли опирался, помимо прочего, на непосредственные впечатления от своей поездки в северные промышленные графства Англии в 1844 году (см.: Smith 1980: 230; Flavin 2005: 102). Флавин устанавливает связь между изображением Уорнера и его семьи в «Сибилле» и заявлением Дизраэли в одной из своих речей в Палате общин: «Народ Англии представляет собой самое эксплуатируемое, самое недоедающее, самое несчастное и самое угнетенное население в мире» (Hansard 1844: 1347; цит. по: Flavin 2005: 103).
Подобная мысль стоит и за другими описаниями трудового английского народа, встречающимися в романе. Вот так, например, показаны рудокопы, выходящие из шахты после окончания рабочего дня:
Они вышли: шахта выпускает смену, подземная тюрьма — своих узников; затих кузнечный горн, встала паровая машина. Равнину наводняет суетливая толпа: группы рослых мужчин, широкогрудых и мускулистых, мокрых от трудового пота и черных, словно дети тропиков; отряды молодежи — увы! — обоих полов; хотя различить их нельзя ни по одежде, ни по речи — все они обряжены в мужское тряпье; и ругань, от которой, быть может, содрогнется взрослый мужчина, слетает с губ, созданных шептать нежные слова. Ведь это им предстоит стать (а некоторые уже стали) матерями Англии! Но вправе ли мы удивляться отвратительной грубости их речи, когда вспоминаем о том, как дика и сурова их жизнь? Английская девочка, голая по пояс, облаченная в холщовые штаны с кожаным ремнем, к которому крепится цепь, проходящая между ног, по двенадцать, а то и по шестнадцать часов в сутки на четвереньках тянет и толкает на поверхность бадейку с углем по подземным штольням, темным, крутым и ослизлым; обстоятельство, которое, судя по всему, прошло мимо внимания «Общества за уничтожение рабства негров». По всей видимости, эти достопочтенные господа также каким-то чудесным образом понятия не имели о страданиях маленьких тягальщиц, многие из которых, что примечательно, на этих же господ и работали.
