- А хлеб на обед взял, Степашка?! - крикнула вдогонку брату Маша. Но дверь хлопнула, и тот уже не откликнулся. - Он у нас скорый, как огонь, с теплотой в голосе сказала Маша и, раскинув на уголке стола платок, начала собирать в него харчи на дорогу.
2
- Перво-наперво не спешить, Катя, - рассудительно сказала Маша, когда они вышли из ворот. - Дорога неблизкая. Постепенно, полегоньку, помаленьку. Шаг за шагом... Мама у нас так говорит.
Город просыпался нехотя, с натугой. Проползла подвода. Колеса подмерзли, не крутились, чиркали о мостовую с визгом, с искрами. Встретились женщины с коромыслами и ведрами на плечах. У водоразборной будки - звяки жести, ворчание и плеск струи, рвущейся из трубы. У хлебных лавок чернеют изогнутые дугами очереди. На спинах у людей крупные цифры, выведенные мелом. В городе нехватка хлеба. За пайками встают чуть не с вечера. Стоят молча, но уже не подавленно, как попервости, а с угрюмым ожесточением.
Маша и Катя - как две сестры. Маша в пимах, полушубке и в шали. И Катя тоже. Свою жакетку и шляпу, ботинки и чемодан Катя оставила у Маши. Одежда ее не по погоде, сибирская зима не шутит. Волейневолей пришлось залезть в чужую одежду, ъ Дунину.
Договорились идти медленно, а на самом деле шагали быстро: подгонял пронзительный ветер, бивший в спину, и нетерпение скорее оказаться за городом, в окружении деревьев, покрывшихся куржаком. Шли молча, думали каждая о своем. Маша прикидывала, как лучше, поудобнее устроить Катю в Лукьяновке.
Дом у отца хоть большой, с пристройкой, а прогнил насквозь, скособочился. Своей семьей с горем пополам жить можно... Катя хоть гостья нежданная, а все-таки гостья... Из самого Петрограда. И, видать по всему, не из простонародья. Не очень-то привыкла к неудобствам...
В мыслях Кати - Акимов. Снова и снова прикидывала она, что же могло приключиться с ним! Вспоминалась облава на пристани... Тайный полицейский агент из Петрограда... Придают Акимову, видно, большое значение... Не пощадили ни средств, ни сил... Неужели жандармерии удалось раскрыть весь замысел с побегом Акимова? Ведь об этом никто не знал, кроме нее и еще трех человек, самых верных, самых испытанных.
За городом Катю и Машу сильнее обдало студеным ветром. Он свистел, дымил снежной порошей, гнал по равнине последние, редкие листочки с кустарников.
Девушки спрятали лица в воротниках полушубков, зашагали быстрее. Как только дорога скрылась в лесу, ветер угас, даже макушки деревьев стояли не шелохнувшись. Стена плотного леса преграждала путь ветру.
- Ну, тут совсем другой Федот, - усмехнулась Маша, откидывая воротник полушубка.
- Тут хорошо. А то я уж испугалась. На ветру и дышится как-то тяжело, сказала Катя и размотала шаль, опуская ее концы на грудь.
Они не успели насладиться тишиной и покоем, царившим в лесу, как вдруг услышали позади себя приближающийся цокот копыт о застывшую землю. Уж не догоняют ли их? Переглянулись, остановились, чуть сторонясь на обочину дороги. В ту же минуту из-за поворота показались двое верховых. Маша приняла их за солдат, скачущих куда-то по казенным делам. Но у Кати глаз на этот сорт людей был более наметан. "Полицейские", - без ошибки определила она. Ей захотелось хоть несколькими словами перемолвиться с Машей - как вести себя, если они начнут расспросы. Но Маша отвернулась и во все глаза смотрела на приближавшихся верховых. Они в длинных шинелях, в серых папахах, с шашками на ремнях, в сапогах со шпорами. Морды красные, с просинью, как медь с полудой.
Верховые поравнялись с девушками, осадили коней.
- А кто такие и куда следуют? - окидывая придирчивым взглядом Катю и Машу, как о ком-то постороннем спросил один из полицейских.
- Типографские работницы. К родителям в деревню идем, - ответила Катя.
- По какой причине?
- Рука у меня повреждена, а подружка отпросилась со мной. Куда ж я однорукая-то? - Маша кивнула на свою руку, обмотанную шерстяной тряпицей, Полицейские посмотрели друг на друга, потом перевели взгляды на девушек.
- Документы имеются? - отпячивая обветренные мясистые губы, спросил полицейский.
- А как же! Вот, - поспешила Катя и, засунув руку под полушубок, достала пропуск умершей Машиной подруги. Подала свой пропуск и Маша.
Толстогубый полицейский покрутил картонки перед глазами, не спеша передал их товарищу. По всему чувствовалось, что грамотешки у него не хватает, чтоб раскусить такую премудрость, как типографский пропуск. Второй полицейский, наружностью поприветливее и возрастом помоложе, вскидывая глаза на девушек, всматривался в фотографические карточки.
- Ну и заляпали же тебя, Кандрашина. Ни глаз, ни рожи! Одним словом, не то поп, не то попадья, не то попова дочка, - развеселился полицейский.
- Уж такая у нас работа, господин офицер! Без краски газеты не напечатаешь, - сказала Катя, стараясь смотреть на полицейского исподлобья, чтоб не раскрылось каким-нибудь образом несовпадение ее облика с обликом умершей девушки. Полицейскому польстило, что назвали офицером. Он даже приосанился после этих слов.
