Во всей этой экономической эксплуатации поражает нас невольно отсутствие всякой предусмотрительности и страшное невежество населения. Как будто житель Сибири не думает оставаться в ней дольше завтрашнего дня, как будто он пришлый человек, случайный кочевник, который нынче здесь, а завтра там, и ему нет никакого дела до того, чем будут жить его сын, его внук, его правнук. Он без разбора и без оглядки хватает все, что есть лучшего у него под рукой, и, схватив, расхитив и обезобразив, обращается к новой спекуляции. Мы набрасывались на все, на золотые самородки, на соболя, которого били около жилища, но как только предстоял настойчивый труд, требовались некоторые усилия и умение для создания прочной культуры и промыслов, основанных не на одной случайности, не на слепом счастье, мы отступали, терялись и жаловались на скудость природы в этих девственных странах. Так мы переходили от промысла к промыслу. Сибирская промышленность и срывание богатств напоминают старую легенду Уланда, в которой один владелец замка и старый рыцарь пытается сделать подарок своим дочерям; одной он дарит золотую цепь: «Я, — говорит он, — встретил в лесу одного незнакомца с золотой цепью и убил его для того, чтобы тебе сделать подарок». Другой он дарит стрелу и говорит то же самое: «Я встретил чужеземца, отнял у него стрелу и умертвил его»; третьей он дарит цветок, объясняя его приобретение таким же путем. Каждая из дочерей восклицает при этом: «Отец, ты убил моего жениха!» Точно так же добыча звероловных богатств в Сибири стоила жизни инородцу, золото развращало и убивало промыслы крестьянства, расхищение землевладельческих богатств равнялось похищению цветка. Со смертью каждой из этих промышленностей народ лишается одного из средств к жизни.
Предшествовавшие примеры эксплуатации Сибири и пользование краем только в известном направлении подали повод к мнению, что Сибирь обречена навсегда быть страной сырья и поставщицей его для других местностей; что ей суждено быть постоянно страной земледельческой и скотоводческой и что единственная экономическая ее сила только в сбыте этих продуктов. Такое воззрение на экономические судьбы Сибири становится преобладающим. По поводу сибирской железной дороги не раз откровенно заявлялось: «Главная цель дороги — это эксплуатация сибирских богатств и вывоз сырья для снабжения им русских мануфактур, точно так же, как сбыт фабрикатов на рынках Азии». Но так ли это? Если отсутствие промышленности и хищная, эгоистическая эксплуатация края держит его до сих пор на низкой ступени культурного развития, то следует ли из этого, что и на будущее время Сибирь должна быть обречена тому же экономическому застою, той же печальной участи «золотого дна», беспощадно расхищаемого? Как бы ни была богата страна своими естественными продуктами, но если она остановится на том экономическом уровне, чтобы только вывозить их от себя, не перерабатывая их у себя дома, она невольно обречет себя на вечную кабалу и эксплуатацию другими, более сильными в промышленном отношении местностями; она будет в постоянной зависимости от чужих рынков, данницей чужого капитала и в конце концов обеднеет и разорится до последней крайности. Таково именно настоящее положение Сибири. Она пользуется всем привозным и несет все невыгоды от этой экономической зависимости. А между тем потребность в удобствах жизни и запрос на мануфактурные произведения год от году увеличиваются. Мы видим, что потребности сибирского населения все более расширяются, запрос на мануфактурный и заводской товар является и в крестьянской среде.
Для удовлетворения местных нужд могла бы служить местная обрабатывающая промышленность. Обилие животных, растительных и минеральных произведений, кажется, должно было бы создать здесь заводскую и богатую кустарную промышленность. К сожалению, обрабатывающая и заводская производительность Сибири стоит ниже всех отраслей хозяйства и дает самые ничтожные итоги.
