Половина, если не столько же, приходится на Восточную Сибирь. Несмотря на это изобилие, нельзя не видеть, что земледелие и скотоводство стоят далеко не на высокой степени. Способ хозяйства тот же, хищнический, как и в других отраслях хозяйства. Богатые скотоводческие степи были для нас мертвым капиталом. Целые стада лошадей и овец на привольных степях пропадали для нас и часто гибли от случайностей, болезней и действия стихий, как гибнут буйволы в Америке и Африке. На барабинской степи сыздавна падает скот от сибирской язвы, в киргизских степях гибнут сотни тысяч голов от бескормиц и «джута»[106]. Недавно на Туркестанском тракте не было лошадей для сообщения. В иных местах Сибири скотоводство поражает изобилием. Езда сибирская отличается быстротою, лихие тройки обворожают путника. Но достаточно взглянуть на уход за скотом, на отсутствие рационального хозяйства, чтобы разочароваться. В Сибири скот решительно не ценится ни во что; для скорой езды, чтобы выручить лишний рубль или полтинник, крестьянин загоняет лошадь. Многими животными продуктами не умеют пользоваться и совершенно бросают их; так, например, погонщики скота нанимают стричь по дороге баранов и отдают шерсть даром или бросают ее на месте. В скотоводческих местностях скопляется огромное количество навоза, который никуда не пристраивается, даже не идет на удобрение. В Сибири часто деревни переселяются в другое место потому, что «больно заназмились»; то, что служит в других местах средством для поднятия культуры, является здесь препятствием. В таких залежах образуется натуральная кристаллизация поташа; сама природа, таким образом, показывает употребление, но им никто не пользуется. Те сырые продукты, на которые обращают внимание местные жители, добываются грубо и первобытными способами. Так, например, сало, добываемое из животных, не перетапливается и не очищается. Во время провоза и добывания теряется масса продукта даром; кожи местное крестьянство не умеет выделывать; громоздкое и тяжелое сырье везется вдаль и по дороге расхищается. Несмотря на обилие сала, сибирский крестьянин не может им воспользоваться даже для своих надобностей. Он не умеет обработать сала и жжет в зимние вечера лучину. Сеет он лен, а носит рубашку из грубого, лубочного холста; у него много шерсти, а вы видите его одетым в какую-то дерюгу, насквозь продуваемую ветром; под ногами его множество железа, а он употребляет деревянный замок, телегу с деревянными гвоздями; окна его нищенской хижины заткнуты бумагой и слюдой вместо стекол; он не умеет делать мыла, а потому обходится при помощи «подмылья», то есть моется квашеными кишками. Таким образом, обилие продуктов не улучшает его быта, и сибирский крестьянин беден и беспомощен среди своих мифических богатств как последний дикарь. Вывоз и сбыт сырья точно так же не обогащают его. Сырье обыкновенно сбывается по самым низким ценам заезжим кулакам. Хлеб в некоторые годы был так дешев в земледельческих округах, что им кормили свиней на продажу на Ишимской ярмарке. Как в деле скотоводства, так и в хлебопашестве преобладает тот же хищнический способ: поднимается новина, срубается лес, сеется на девственной земле хлеб, дающий в первые годы огромный урожай (сам-30 и сам-40), но после первых годов земля считается выпаханной, и земледелец бросается на новое место, на новую девственную почву. Многие губернии Сибири производят излишек хлеба; хлеб идет отчасти на прииски, рудники и заводы, но эта ничтожная часть сбываемого хлеба замедляется расстояниями и дурными путями сообщения по пустынным и непроходимым местностям внутри Сибири, а в Россию его вовсе не привозится. Поэтому Сибирь тяготится даже своими необыкновенными урожаями. В последнее время, впрочем, придуман был исход хлебным богатствам Сибири: в ней начали спекулировать на винокурении; край покрылся винокуренными заводами, и Сибирь вместо золотопромышленной становится винокуренной. В Томской губернии в 1870 году было 22 винокуренных завода и выкурено вина на 1282168 р.; в 1871 г. выкуривали вина на 2021960 р.; в 1872 г. на 2166884 р. и т. д. В 1879 г. в Западной Сибири на винокурение было употреблено хлеба 2058326 пудов, из этого количества выкурено 85368536 ведер безводного спирта, или 2134213 ведер вина. Вообще же винокуренная производительность равнялась к 1880 году 2225002 руб.: на водочных заводах — 289479 р. и пивоваренных — 244702 р. Таким образом, до последнего времени винокурение занимает в обрабатывающей промышленности одно из первых мест. Точно так же винокурение развивается в Тобольской и Иркутской губерниях. Что же приносят эти заводы местному благосостоянию? «Заводы эти хотя выгодны для сбыта хлеба, но далеко не искупают того вреда, который вносят они распространением спиртных напитков в среду рабочего сословия и становятся истинным злом в годы неурожайные», — говорит один официальный отчет. О влиянии этой промышленности в Иркутской губернии сообщается следующее: «Влияние развития винокурения на край не представляет ничего отрадного; винокуренные заводы не имеют никакого сельскохозяйственного значения; а между тем замечается всюду развитие пьянства и его гибельных последствий. Это вызвало борьбу генерал-губернатора Синельникова против этого зла; последовали отказы виноторговцам в открытии кабаков; но борьба эта не увенчалась успехом, винокурение и кабаки снова восторжествовали». Такова последняя форма эксплуатации «золотого дна» — Сибири. В настоящее время много говорят о вывозе сибирских богатств, о сбыте их вне ее пределов путем улучшенных путей сообщения, но не мешает подумать и о том, к чему послужит этот вызов при нерациональных и хищнических способах эксплуатации, — к чему, как не к окончательному расхищению, истреблению и истощению последних запасов и произведений природы? Истощение это замечается на каждом шагу: это видно в выгорании лесов, в истреблении зверя, в расхищении металлов, в вывозе сырья без возвращения земле ее производительной энергии и в истощении почвы.
