Но Андрюша ждал этого нападения и приготовился уже к нему. Мальчики схватились врукопашную. Кулаки Никса забарабанили по спине Андрюши. Руки Андрюши стиснули, как клещи, плечи Никса. Но вот Никс незаметно выставил ногу, Андрюша запнулся за неё, не заметив предательского приёма своего противника, и полетел на пол, увлекая за собой врага. Сибирочка бросилась к ним и умоляла опомниться, но никто её не слушал.
Наконец Никсу удалось схватить за горло своего противника. В глазах Андрюши, ничего подобного не ожидавшего, разом пошли красные круги, и он почти лишился чувств.
Вдруг неожиданно Никс вскрикнул от боли. Над ним очутилась Элла, которая стала награждать мальчика звонкими шлепками.
– Убирайся, гадкая обезьяна! – закричал неистово Никс, вскочил на ноги и бросился на негритянку.
В ту же секунду он был отброшен от неё одним увесистым взмахом её огромной руки.
– Ммм, – мычала Элла, – ммм! Так! Так! Так!
Слово «так» она выучила недавно и очень гордилась этим.
Никс, не помня себя, завыл не столько от боли, сколько от гнева и обиды.
– Что за шум? Что здесь такое? – неожиданно предстал пред детьми m-r Пьеро с лицом, как и у Андрюши, вымазанным мелом и красками, в каком-то необычайно потешном фраке и в невообразимо широких штанах. Хотя m-r Пьеро был швейцарец, но говорил сносно по-русски и ещё лучше бранился на этом языке, когда его ученики не понимали своего учителя. Но как скоро кто-либо выводил его из терпения, он начинал безбожно коверкать русские слова.
За его широкими штанами приютился шестилетний Роберт, который был одет в костюм беби, или, вернее, спелёнат с головы до ног, и напоминал собою куклу, наряженную грудным ребёнком.
– Что за шум, что за крики, когда я скоро начинал наш представлений! – рассердился Пьеро. – Андре, что же это? Ты дерёшься с Никсом?
– Я не виноват, m-r Пьеро, – произнёс, стараясь говорить спокойно, Андрюша, приводя в порядок свой пострадавший во время схватки костюм.
– Нет, ты лжёшь! Виноват только ты! Не притворяйся тихоней! – неистовствовал Никс, почти наскакивая снова со сжатыми кулаками на Андрюшу.
– Молшать! – бешено крикнул старый клоун, кидая на взбешённого Никса уничтожающие взгляды. – Я знаю тебя, негодяй!.. Знаю бездельника, задиру и лентяя… Я буду жаловаться на тебя мистеру Биллю. Пускай он выгоняйт тебе. Пускай!..
Старик клоун хотел ещё прибавить что-то, но в эту минуту в зрительном зале заиграла музыка, извещая о начале представления.
– Идём, Андре, идём, Роберт, нам нашинать, – проговорил старый клоун и, легко подхватив на руки спелёнатого Роберта, у которого оставались на свободе одни только ноги в розовых туфельках, исчез за драпировкой, отделяющей зрительный зал от кулис театра-цирка.
– До свиданья, Сибирочка, я выхожу на сцену, – прошептал Андрюша, взяв за руку свою названую сестру. – Пожелай мне благополучно проделать всё, чему меня учил m-r Пьеро! До свиданья, прощай!
– Желаю тебе от души провалиться в тартарары! – со злобным хохотом крикнул ему Никс, но тут же невольно отшатнулся назад, потому что прямо перед ним выросла чёрная фигура Эллы.
Силачка негритянка весьма грозно показала ему кулак.
В занавеси, завешивающей выход на сцену-арену, была маленькая дырочка. Эта дырочка находилась как раз на высоте человеческого роста. Сибирочка была слишком мала ростом, чтобы дотянуться до неё. Однако бедной девочке очень хотелось посмотреть, хотя бы в дырочку и одним глазом, как её друг Андрюша станет проделывать свои «штучки» с Пьеро и его внуком. Но вот лёгкое мычание послышалось за плечами девочки, и не успела она опомниться, как чьи-то сильные руки подхватили её, подняли на воздух, и Сибирочка почувствовала себя бережно опущенной на чьё-то крепкое плечо.
– Элла, это ты! – прошептала она и благодарными глазами взглянула сверху вниз на чёрное, широко улыбающееся ей лицо негритянки.
– Так! Так! Так! Элла тебя любит, госпожа! Мммм, мммм! – с самым довольным видом промычала негритянка.
Теперь, прильнув к маленькой дырочке одним глазом, Сибирочка могла великолепно следить за всем, что происходило на сцене.
Андрюша как раз в эту минуту выходил к публике. Важно, со степенным видом прошёл он к средине арены, где сидел с невозмутимо спокойным видом m-r Пьеро, который, держа спелёнатого Роберта вверх ногами, укачивал его, мурлыча вполголоса колыбельную песню, но настолько громко, что публика отлично слышала каждое слово:
– Вы неверно поёте. Надо сказать не человёнок, а ребёнок, – с невозмутимым видом поправил его Андрюша, приблизившись почти вплотную к этой группе.
– А я говорил так: «я человек, ты человёнок», и мне нравится, как я говорил, – ещё более картавя и ломая язык, проговорил Пьеро, принимая глупый и обиженный вид. – И проходи, пожалюйста, своей дорожка.
И запел снова:
