Сибирочка медленно и величаво сошла с колесницы. Двое Ивановых, одетых как древневековые рабы, подвели её к клетке, где метались, по своему обыкновению, Цезарь и Юнона в ожидании представления. Как раз против клетки, на золотом троне, под балдахином, окружённый свитой в белых римских одеждах, сидел император Нерон, то есть Никс, с заранее приготовленным лавровым венком в руке. Сибирочка в этот вечер успела сообщить ему, что его мать находится в полиции, где её допрашивали по делу Зуба, и мальчик, который всё же по-своему любил мать, хотя и был подчас резок с нею, очень боялся за её участь.
Как он был далёк теперь от желания мстить Сибирочке или Андрюше! В забывчивости он хватался за голову каждую минуту и потирал лоб.
– Что с тобою, Вихров? Ты сегодня точно мокрая курица, – шёпотом спросил его Денис Иванов, игравший одного из его приближённых римлян.
Но Никс не успел ответить. Надо было начинать. Сибирочка, игравшая Веронику, уже стояла перед ним на коленях и, ломая руки, молила не бросать её на растерзание львам. Но Нерон-Никс по пьесе должен был быть чуждым жалости. Властным движением руки он приказал рабам втолкнуть Веронику в клетку.
Рабы схватили Веронику-Сибирочку под руки и повели. Публика, заинтересованная совершенно незнакомым ей ходом пьесы, затаив дыхание следила за тем, что будет дальше, тем более что следить было нужно как можно внимательнее, так как юные актёры не говорили ни слова, а только поясняли жестами рук каждую фразу. Ещё минута – и Сибирочка очутилась в клетке у львов.
По замыслу мистера Билля львы должны были сразу броситься на девочку и сделать вид, будто они хотят растерзать её. Это должно было длиться до той минуты, пока Нерон-Никс не бросит лавровый венок в клетку, как бы в насмешку венчая им приговорённую к смерти Веронику. Львы должны были смириться разом, чуть только на одного из них будет надет этот венок.
Пьеса шла своим ходом. Юнона и Цезарь бесновались. Сибирочка стояла бледная и прекрасная между двумя рычащими и мечущимися около неё зверями, делавшими вид, что они хотят разорвать на части обречённую им жертву. Вдруг зелёный кружочек, стукнувшись о решётку клетки, упал к ногам Сибирочки-Вероники. Она быстро нагнулась, подняла венок и, со светлой улыбкой, вполне войдя в свою роль, надела его на шею Юноны.
По пьесе львица должна была мгновенно упасть к ногам девочки, но, к полному изумлению последней, Юнона испустила отчаянный рёв и с изогнутой шеей, по которой текли две алые струйки крови, заметалась по клетке, издавая дикое рычание. Сибирочка подняла изумлённые глаза, собрала все свои силы и, впиваясь в львицу глазами, вскричала:
– Сюда, Юнона! Ко мне!
Но Юнона прыгала и бесновалась, точно что-то терзало её невыносимо и больно. Вдруг она сделала прыжок и, прежде чем кто-либо мог опомниться, лапой толкнула Сибирочку на пол и вонзила ей в тело с тем же воем-рычаньем свои страшные когти…
Отчаянный вопль боли и ужаса потряс стены театра… Алая струя крови брызнула из раны, и Сибирочка сразу лишилась чувств.
И точно эхом на крик девочки прозвучало в театре ещё более отчаянное, ещё более ужасное:
– Спасите её, спасите! Убейте львицу, сорвите венок!.. В нём иглы… иглы!..
Это кричал Никс, как безумный носясь по арене, путаясь в длинной пурпуровой мантии римского императора.
Публика, ровно ничего не понимая из всего, что происходило, кричала, шумела и бестолково суетилась на своих местах. Со многими дамами и детьми сделалось дурно. Кто-то рыдал в ложе. Шум и суета росли с каждой минутой.
– Где укротитель? Где укротитель? – неистовствовала публика, не замечая того, что мистер Билль, находившийся тут же на арене, уже бежал к клетке, на ходу вынимая из кармана револьвер, который он на всякий случай носил всегда с собою.
Во всё это время Юнона с глухим рычанием стояла над бесчувственной Сибирочкой. Вид и запах крови, казалось, опьяняли её. Её глаза принимали всё более и более разъярённое выражение. Вот она снова подняла свою страшную лапу и…
Раньше нежели львица успела нанести новый, на этот раз уже, бесспорно, смертельный удар, из-за кулис выскочил кто-то и, далеко оставив за собою мистера Билля, метнулся к клетке.
Размахивая белыми широкими рукавами клоунского балахона, который он не успел ещё снять, Андрюша в несколько секунд очутился у клетки.
Мальчик был смертельно бледен, несмотря на густой слой румян, покрывавших его щёки. Сильным движением руки он рванул тяжёлую железную дверь клетки и, прежде чем кто-либо успел остановить его, очутился с глазу на глаз с рассвирепевшими львами.
Первым движением Андрюши было заслонить распростёртую и окровавленную Сибирочку от зверей. Но это было не так легко сделать. Юнона и подошедший за нею Цезарь, тоже почуявший при виде крови свои инстинкты дикого зверя, стояли над несчастным ребёнком, не смея, однако, ещё начать страшную расправу над ним.
Не медля ни минуты Андрюша прыгнул прямо к ним и ударил изо всей силы по голове Юнону своим детским, но сильным кулаком.
