Зверь взвыл скорее от обиды, нежели от боли, и мгновенно обратился теперь на нового врага… Но смелый мальчик, не дав Юноне опомниться, бросился к Сибирочке, схватил её на руки и ринулся с нею из клетки. Взбешённые звери метнулись было следом за детьми, но голос и бич мистера Билля привёл их в повиновение. Одновременно раздался выстрел в воздух, заставивший чутко насторожиться обоих – и льва, и львицу. Мистер Билль, воспользовавшись смятением зверей, сорвал венок с шеи Юноны.
Каково же было изумление англичанина, когда он увидел две острых иглы, запрятанные в зелени лавровых листьев этого злополучного венка и вонзившиеся в окровавленную шкуру зверя.
– Тот, кто это сделал, – большой негодяй!.. – прогремел мистер Билль на весь театр голосом, в котором слышались и гнев, и угроза.
В тот же миг кто-то рыдающий, дрожащий и бледный упал к ногам укротителя и обнял его колени.
Это был обезумевший от горя и испуга Никс.
– О мистер Билль! О мистер Билль! – лепетал он, рыдая. – О, я не хотел, клянусь… теперь я не хотел этого… я только прежде… то есть раньше… прежде… да… да… но не теперь… Я завидовал ей… и ему… им обоим, да… завидовал их успеху и хотел помешать ему… Я не думал… не знал, что так всё случится, когда втыкал иглы в венок… Я забыл их вынуть… совсем позабыл… Вчера я перестал даже думать о мести Сибирочке… Я не могу так мучиться… не могу… не могу… прибейте меня… Но я не могу больше…
И он зарыдал ещё сильнее, закрыв лицо обеими руками.
Мистер Билль, казалось, сразу понял всё. Гадкий замысел, свершившийся, помимо воли свершившего его, тогда, когда рыдающий маленький преступник менее всего думал о нём, мигом стал ему понятен. Презрение и гнев отразились на лице англичанина. Он оттолкнул от себя Никса, произнёс с ненавистью и дрожью в голосе:
– Уйди от меня!.. Мне стыдно, что я считал тебя своим учеником и честным человеком! – И быстрыми шагами прошёл за кулисы.
– Ей худо, она умирает!
– Доктора, доктора поскорее!
– Доктор здесь. Доктор был в публике. Он пришёл.
– Доктор, рана смертельна?
– Спасите её, доктор!.. Это лучшее дитя в мире!..
– Она умерла?.. Не правда ли?.. О, неужели правда?..
Все эти возгласы, крики и вопли – всё смешалось в одном отчаянном шуме. За кулисы театра набилось столько народу, чужого и своего, интересующегося одинаково горячо участью раненой, что доктору было невозможно отвечать на все вопросы. Он, впрочем, и не думал об этом. Все его мысли заняты были несчастной девочкой.
Сибирочка всё ещё лежала распростёртая на диване в уборной мистера Билля. Над нею склонилась рыдающая Герта. Поддерживая голову Сибирочки, на коленях у дивана стоял Андрюша, не замечая, что кровь, обильно лившаяся из груди раненой девочки, пачкала его руки и шутовской клоунский наряд.
Эрнест Эрнестович, все пятеро Ивановых, Элла, Дюруа с Робертом и, наконец, сам мистер Билль стояли вокруг девочки, ожидая, что скажет доктор. Последний умелыми, ловкими руками уже приступил к перевязке и, раскрыв израненную грудь ребёнка, стал рассматривать рану, стараясь во что бы то ни стало прежде всего остановить кровь.
Все замерли в ожидании его приговора. Все молчали… Сибирочка по-прежнему лежала без чувств.
Неожиданно распахнулась дверь, и взволнованная, трепещущая княжна Аля Гордова, об руку с отцом, вошла в уборную.
– Она здесь, папа!.. О бедная моя Сибирочка! Папа! Папа! Узнай, пожалуйста, будет ли она жива!.. – обливаясь слезами, лепетала Аля, таща за руку отца в уборную, где лежала её подруга.
Князь Гордов быстрыми шагами подошёл к больной. Его аристократическая фигура, изящный костюм и взволнованное лицо – всё это заставило присутствующих посторониться и дать ему дорогу.
Он низко наклонился над бесчувственной девочкой, желая узнать, дышит ли ещё она, и вдруг отшатнулся от неё, бледный как смерть, с громким криком не то ужаса, не то изумления… Прямо в глаза ему блеснул странный, знакомый ему предмет – крестик, на который едва ли обратили внимание присутствующие здесь люди. Дрожащими руками князь схватил крестик, повернул его оборотной стороною и, наклонившись ещё ниже, к самой груди девочки, к немалому удивлению окружающих, прочёл надпись, сделанную на кресте: «Спаси, Господи, рабу твою Александру!»
И с криком схватился за голову…
Это был хорошо ему знакомый золотой крестик на золотой цепочке.
Прошла минута. Бледный как смерть князь стоял над распростёртой девочкой, не будучи в состоянии произнести ни одного слова. Глаза всех были с крайним изумлением обращены на него.
– Что с тобой, папа? Что с тобой? – испуганно спрашивала отца княжна Аля, теребя его за руку.
При звуке её голоса князь точно проснулся.
– Где директор цирка? – спросил он глухо, и лицо его странно осунулось и потемнело.
– Я здесь! – тотчас же послышался взволнованный ответ господина Шольца, и сам он отделился из толпы.
