Андрей продолжал разглядывать Виктора, будто всё ещё не верил, что они опять вместе.
И все-таки, как его друг похудел за прошедшую неделю! Но главное – изменились его глаза! В них появилось смиренное понимание чего-то очень важного, недоступного ранее. Он смотрел на всех с благодарностью, и в то же время в его взгляде читалось страдание человека, познавшего нечто такое, отчего теперь весь мир внутри него стал иным, повернулся другой гранью, и грань эта оказалась настолько простой и в то же время настолько необъяснимой обычными земными словами, что говорить об этом невозможно, не нужно, да и попросту нельзя. На лице Виктора блуждала загадочная улыбка, в которой Андрею виделись то блаженство – не которое наступает от расслабленности и покоя, а которое изображают обычно на портретах святых и великомучеников, то ему казалось, что это улыбка услужливости и заискивания, которые совсем не были присущи его другу, то неожиданно Андрей в ней усматривал добрую снисходительную насмешку над теми, кто в суете разговоров, в замене чувств на обыденные шаблоны привычек не смог докопаться до сути вещей, смысла жизни, к которому он, Виктор, за эти несколько дней, проведённых в одиночестве, подошёл вплотную.
Скорее всего, ничего такого в улыбке друга и не было, но вид его – обросший, исхудалый, но с живыми и светящимися глазами – приковывал взор Андрея, заставлял его об этом думать. Наверное, такие глаза бывают у людей, перенесших страдание, боль или тяжёлую неизлечимую болезнь и уже посмотревших в колодец вечности. Именно этот бездонный колодец своим мерцающим светом и отразился в его глазах, отпечатался навсегда, вызывая теперь смятение и тревогу у тех, кто в эти глаза заглядывал.
Но сейчас Андрею очень хотелось, чтобы Витька стал прежним, таким, каким он знал его уже много лет! А этого не происходило. И слова, готовые сорваться с губ, вдруг застывали, и уже не было в них смысла, не было необходимости.
Так они и общались – короткими взглядами, понимающими полуулыбками, еле заметными кивками головы. И Андрею даже показалось, что они многое сумели рассказать друг другу – без эмоций и ненужных описаний произошедших с ними событий. И в этом была заключена какая-то великая сила, дающая право называться товарищами, друзьями, братьями – как угодно!
Ведь кричащий всегда слабее молчаливого, много и путано разговаривающий – слабее того, кто говорит мало, но весомо.
Никогда сила не выражалась в громких и яростных репликах, злобной и пустой брани, бесконечном словоблудии и рукоприкладстве. Всё это – признаки поражения, а не победы. Для этого не требуется много ума, нужны только ослепляющий самого себя эгоизм и нравственная распущенность. Истинная сила – в кротости и сдержанности, в уважении и умении слушать. Только переживший боль и страдание, тяжёлые невзгоды и большие лишения способен стать мужественным и стойким. Конечно, смешно и странно было бы Андрею считать, что перенесённые трудности сделали их обоих умнее и лучше, но то, что они сделали их сильнее, в этом он не сомневался!
