Полина накормила сына через соску из бутылочки жидкой манной кашей, а когда он, сытый, заснул здоровым сном, села на стул возле стола и обхватила свою голову руками.
– Какая же я дура! – запричитала она. – Чуть не убила собственное дитя.
Потом бросила на меня гневный взор и заявила:
– А ведь он занемог в тот день, когда твои сотоварищи убили Новосёлова. Скажи, в чем он провинился перед вами? Милейший, очень воспитанный, образованный человек. Сибирский областник, кстати. Ведь он вместе с нами ходил на журфиксы к Потанину, писал стихи и рассказы. Его беда была лишь в том, что он не сумел, как остальные хамелеоны, вовремя сменить окраску и остался верен идеалам революции. Какие вы белые? На вас уже крови не меньше, чем на большевиках!
– Ты прежде думай, а потом говори! – ударил я кулаком по столу и вскочил.
– Красные ввели террор в систему. Для них это обыденная практика – убивать ни в чем не повинных людей. Для нас это – досадные эксцессы. Поверь, мне так же жалко Новосёлова, как и тебе. Во Владивостоке я даже ходил в церковь на панихиду по нему. Он оказался жертвой политического заговора, пешкой, которой пожертвовали в большой игре. Эсеры хотели повсеместно захватить власть. В Уфе вынудили Золотова признать главенство действующего Учредительного собрания. Спровоцировали Сибирскую областную думу на противоправительственные действия. А Новосёлову с компанией отводилась задача прибрать к рукам исполнительную власть, пока Муромский на Дальнем Востоке, а Золотов на Урале. Чтобы и в Сибири развести новую керенщину.
Полина испуганно посмотрела на меня. Я понял, что перегнул палку, и примирительным тоном сказал:
– Пойми, дорогая, Сибирь прожила все лето без войны, воссозданы государственные институты. В этом огромна роль таких людей, как Муромский. Спокойных созидателей, а не разрушителей – горлопанов типа…
Я хотел сказать «Новосёлова», но вовремя спохватился, что о мертвых надо говорить либо хорошо, либо никак, и произнес вслух:
– …моего старого товарища Чистякова. Ты пойми, что истинными продолжателями дела Потанина являются Муромский и Золотев, а не Шаталов и Петушинский.
Видя, что жена начала успокаиваться, я продолжил:
– Сейчас у Сибири уникальный шанс – обрести свою независимость. Пусть мы пока говорим об автономии, но это вынужденная дань текущей политической ситуации. Все, о чем мечтали Потанин и Ядринцев, может и должно осуществиться.
– И ты всерьез веришь в эту мечту? – скептически произнесла Полина.
– Да, дорогая. Если бы не верил, то давно бы увез вас с Петей отсюда. Но я не могу бросить Муромского и Золотова на полпути, не могу предать потанинские идеалы.
По лицу Полины скользнула виноватая улыбка. Она встала из‑за стола, подошла и обняла меня.
– Прости, – тихо прошептала жена. – Я сильно переживала и за сына, и за тебя. Вот и сорвалось.
– И ты меня прости, дорогая…
Она погладила меня по голове и предостерегла:
– Но эти черносотенцы… Они всюду. Как бы они не подмяли под себя и эсеров, и вас, областников.
– Успокойся, любимая. Ничего у них не выйдет. Сибиряки еще не сошли с ума в отличие от россиян. У нашего народа хватит здравого смысла избежать крайностей. Надо только сохранять выдержку, не лезть на рожон. Пусть левые с правыми разбираются сами.
Мои губы нашли ее губы. Больше слова нам были не нужны.
Омск напоминал разворошенный муравейник. Снять квартиру или комнату было почти невозможно. Все жилые дома были переполнены, а с Поволжья и Приуралья продолжали стекаться беженцы. С востока непрерывно прибывали различные дипломатические и военные миссии союзников. Им нужны были достойные помещения. А где их было взять? Небольшой провинциальный город в бывшей колонии, в котором до революции проживало всего сто тысяч человек, не мог вместить в себя миллион и никак не тянул на роль российской столицы.
Двоевластие только накаляло обстановку. Директория лишь собиралась управлять Сибирью, а Сибирское правительство ею реально управляло. У нас был аппарат и налаженные финансы, пусть и не такие блестящие, ведь приходилось постоянно проводить эмиссию сибирских денег, что обесценивало их, и цены на товары росли. Но у Директории и этого не было. Однако имелся золотой запас и поддержка чехословацкого корпуса.
– Мы готовы подчиниться решениям Уфимского государственного совещания: упразднить Сибирское правительство и передать вам с таким трудом налаженный правительственный аппарат. Но мы должны быть уверены, что этот аппарат получит надлежащее руководство и всё, что создано нами, не погибнет, – настаивал Муромский на совместном совещании членов Директории и Административного совета.
Он был своего рода связующим звеном между сибиряками и навозными, ибо формально входил и туда, и туда, но душой все равно был под бело-зеленым знаменем.
– Не могли бы вы, ваше высокопревосходительство, уточнить свои требования? – спросил Авксентьев.
Он уже давно ввел на своих совещаниях высокий тон и требовал, чтобы к членам Директории обращались официально.
Но Муромский, привыкший к простоте, был шокирован обращением. Он даже поперхнулся.
