– Ложная тревога, господин министр, – с порога доложил полковник. – Канцелярию заняли наши войска. Это контрмера против кого-то другого. Но на всякий случай мы все-таки останемся на ночь в фойе. Ведь береженого бог бережет.
– Спасибо за заботу, – поблагодарил казачьего офицера Золотов, а когда тот повернулся, чтобы уйти, неожиданно спросил его:
– Скажите, полковник, вы знакомы с господином Коршуновым?
– Доводилось встречаться с господином студентом, – признался тот, покусывая ус.
Золотов сделал шаг вперед и оказался между нами:
– Так вот, господа, что бы между вами раньше ни было, все это осталось в прошлом. Сейчас мы делаем одно общее дело, и не время вспоминать былые обиды. Я прошу вас забыть о них и пожать друг другу руки в знак окончательного примирения.
От такого поворота событий мы с полковником опешили. А Золотов, воспользовавшись нашим замешательством, взял мою правую ладонь и вложил ее в огромную казачью лапу. Вдовин ухмыльнулся, но потом крепко сжал мне запястье.
На следующий день никаких заседаний не проводилось. С членом Директории генералом Болдыревым[148] мы встретились случайно на улице, когда пошли в трактир пообедать.
Иван Иннокентьевич, открытая душа, не преминул рассказать ему о ночном инциденте.
– Мы живем точно в Мексике, – сказал он генералу. – Вчера распространился слух, что Российское правительство собирается нас арестовать…
Болдырев рассмеялся.
– Мы с вами в одинаковом положении, – ответил он. – Третьего дня Директория была во власти слухов, что Сибирское правительство отдало приказ о нашем аресте…
Настал черед Золотова смеяться.
Они еще посмеялись над слухами и разошлись.
На пост военного и морского министра Авксентьев настойчиво продвигал адмирала Колчака. Его привез в своем поезде генерал Гай да по дороге на фронт. Колчак уже успел засветиться в омских салонах и приобрел популярность как харизматическая личность. Сибиряки не возражали против его вхождения во Всероссийское правительство.
Ночные передислокации войск заставили государственных деятелей с обеих сторон стать сговорчивее. Директория сдалась и согласилась с кандидатурой Каинова, а сибиряки закрыли глаза на Роговского.
Казалось, что все разногласия устранены, но не тут-то было. Неожиданно встал в позу доселе молчавший Колчак и заявил, что он никогда не войдет в Совет министров, если там будет Роговский.
Выходка адмирала переполнила чашу терпения председательствовавшего на совещании Муромского. Все эти передряги с формированием всероссийского кабинета так утомили Петра Васильевича, что он более походил на мертвеца, чем на живого человека.
Тихим усталым голосом он доложил совещанию:
– Я вынужден констатировать, что консенсус достигнут быть не может. Когда в переговоры между партиями и общественными группами вмешиваются отдельные личности и выдают свое собственное мнение как единственно правильное, никогда мы не создадим единого правительства. А промедление с нашей стороны подобно смерти. Большевики развивают свое наступление на Урале. Пока мы с вами тут сидим и делим портфели, они возьмут Уфу, Екатеринбург да и сам Омск. Простите, но я не хочу более участвовать в коллективном самоубийстве, я измучен и физически, и морально, потому слагаю с себя миссию по формированию нового кабинета. Прошу меня понять и простить.
В зале повисла тишина. Все сознавали ответственность сделанного заявления.
Раздался скрип. Это Муромский встал из‑за стола и отодвинул председательское кресло. Он лишь попросил Золотова занять его место и, не сказав ни слова, покинул совещание.
Я застенографировал изменения в протоколе.
Все в ожидании смотрели на Колчака. Он же сидел с каменным лицом.
Иван Иннокентьевич без излишних политесов обратился к упрямцу.
– Господин адмирал, меня так же, как и вас, не совсем устраивает присутствие в будущем правительстве нежелательных элементов. Но я примирился с этим ради спасения Отечества и призываю вас к компромиссу. Вашего решения с одинаковым нетерпением теперь ждут целых два правительства: Всероссийское Временное и Сибирское.
Колчак колебался еще пару секунд, а затем вымолвил:
– Ну если вы все так настаиваете, то я согласен.
Вздох облегчения пронесся по залу.
«Тяжкое бремя выпало на долю Сибирского правительства: ему досталось народное достояние разграбленное, промышленность разрушенная, железнодорожное сообщение расстроенное. Заново приходилось строить власть, заново созидать порядок в условиях непрекращающейся борьбы…
Ныне на всем пространстве Сибири действует единая власть. Вновь создана молодая, но сильная духом армия. Учреждено подзаконное управление.
Работы по укреплению новой государственной власти в Сибири еще далеко не закончены, но в помыслах о благе сибирского населения не могут быть забыты интересы истерзанной России.
Наша родина истекает кровью. Она отдана большевиками на разграбление немецким пленным и разнузданным бандам русских преступников.
Приближается конец мировой войны. Народы будут решать свои судьбы, а Великая раньше Россия в этот исключительно важный момент может остаться разрозненной и заполоненною.
