Наконец мне удалось на базаре сговориться с одним возницей по баснословной цене, и вскоре санная повозка подлетела к зданию Совмина. Пётр Васильевич уже мерзнул на крыльце, кутаясь в свое серое осеннее пальто.
Поданное средство передвижения его ничуть не смутило, он ловко запрыгнул в сани и, укрывшись овчинным тулупом, скомандовал:
– Домой!
Мы зашли в квартиру, и хозяин стал вспоминать, где у него лежат чемоданы. К отъезду здесь еще не думали готовиться. Никакой прислуги в доме не было.
Пётр Васильевич заглянул в кабинет и вышел оттуда расстроенным:
– Значит, кооператоры струсили взять мою библиотеку. А при большевиках были смелее.
Взор премьера наткнулся на бронзовый бюст Потанина, и он сразу сник. Изготовившийся к бегству второй гражданин Сибири почувствовал укор от первого.
Пётр Васильевич выглянул на лестницу и крикнул дворника.
– А что, Степан, никто не приезжал из географического общества?
– Никак нет, ваше благородие, никто. В субботу, еще при вас, приходил ихний хранитель. Вы еще с ним отбирали карты, книги и вот ентот памятник, – бородатый дворник махнул на бронзовый бюст. – Но никто так и не приехал.
Муромский совсем растерялся.
– Жалко, как жалко оставлять все это на произвол судьбы, – бормотал он себе под нос.
– Да уж, добра-то у вас много, – посочувствовал Степан. – Два самовара только, одной посуды – на многие тысячи, а еще картин сколько! Но за сохранность не переживайте, я пригляжу. Когда большевиков снова выгоним и вы вернетесь, все будет стоять на своих местах, как стояло.
Премьер-министр дал дворнику сто рублей.
– Пригляди, голубчик, пригляди. На тебя теперь одна надежда. Но если все-таки приедут из географического общества за экспонатами, ты уж, пожалуйста, отдай им, что выберут. Хорошо?
– Не извольте беспокоиться. Сделаем в лучшем виде, – пообещал громкоголосый дворник и зашаркал валенками в калошах вниз по лестнице.
Муромский, как сомнамбула, ходил взад-вперед по комнатам с пустыми руками.
Я посмотрел на часы. До отхода поезда оставалось меньше часа. Свой саквояж я собрал загодя, и он уже лежал в санях. Но с такой расторопностью моего начальника мы рисковали опоздать на поезд. И мне пришлось руководство сборами взять на себя.
– Чемоданы, должно быть, в кладовой. Вы там смотрели? Одежду, обувь, белье не забудьте. И шубу обязательно наденьте. В Иркутске холодно.
Но Муромский первым делом принес из кабинета свой личный архив и дневники, положил их на дно чемодана, а потом стал небрежно скидывать в него вещи.
До Новониколаевска поезд шел очень медленно, подолгу стоял на каждом разъезде, но все равно быстрее, чем поезда с беженцами, которые мы обгоняли десятками. Они являли собой мрачное зрелище. Составленные большей частью из старых, наверное давно уже списанных, пассажирских вагонов четвертого класса и обыкновенных теплушек, в которых до войны перевозили скот, они скапливались на маленьких станциях и полустанках, забивая под завязку все запасные пути. Закутанные в одинаково серые пуховые платки женщины, что чиновничьи и офицерские жены, что простые казачки, тащили дымящиеся котелки и чайники с кипятком в свои застывшие вагоны. А мороз все усиливался, особенно по ночам.
– Бедные, несчастные люди! – воскликнул стоявший у замерзшего окна Муромский. – Почему мы не начали эвакуацию раньше? – корил он себя. – Сейчас бы они не страдали, а жили в теплых квартирах.
– Вы сами знаете, кто в этом виноват! – не выдержал я.
– Да, конечно. Но ведь и ему тоже генералы обещали отстоять Омск.
– Кто? Сахаров? Розанов[172]? Эти бывшие черносотенцы, жалкие выскочки и карьеристы, как мухи, со всех сторон облепившие адмирала! Они способны только устраивать еврейские погромы и пытки в казематах контрразведки. Даже партизанские банды оказались им не по силам, что уж говорить о регулярной армии, которую создали большевики, пока наши стратеги составляли свои грандиозные планы.
Муромский согласно кивнул головой.
В Новониколаевске мы простояли целый день. Обычная церемония встречи правительства. Рота почетного караула, делегации от земства и общественных организациях. Все было как обычно. Словно правительство просто выехало на очередное заседание на восток, а не бежало под натиском наступающего врага. Здесь мы узнали, что у Деникина сорвался поход на Москву.
Командир расквартированной в городе дивизии Сибирской армии полковник Ивакин[173], молодой и подтянутый, подкупал своей искренностью и непосредственностью.
Оставшись наедине с первым министром, он огорошил его неожиданным предложением:
– А давайте, я арестую Колчака, задержу золотой эшелон, и вы снова станете полноправной властью в Сибири?
Муромский не знал что ответить.
– Я? – переспросил он молодого полковника.
