– Вот это настоящие россияне! – восклицал он, продолжая еще долго переживать случившееся. – Хоть и не православные, хоть и магометане, но знают, что, если погибнет Россия под натиском «интернационала», их участь тоже будет тяжкой. И правильно, у нас один враг – юркие жидки с горбатыми носами и бердичевским акцентом. Они для Руси горше татаро-монгольского нашествия! Все учение социализма пропитано завистью к чужому успеху, способностям, таланту и богатству. Их безграничная зависть переходит в дьявольскую ненависть. Начиная от их мессии Карла Маркса и кончая озверевшими комиссарами. Это книжники и мудрецы древнего Сиона придумали социализм и потопили в морях крови распятую ими Русь! Белые русские армии – это новые крестоносцы, призванные вырвать из хищных когтей современного синедриона Родину и христианскую культуру…
Я отвернулся, чтобы скрыть свои эмоции. Сахаров замолк на полуслове.
– А вы, Пётр Афанасьевич, сами-то, часом, не социалист? – смерил он меня испытывающим взглядом.
– А что, похож? – невозмутимо ответил я вопросом на вопрос.
Генерал не ожидал такого нахальства.
– Нет, просто я подумал, что раз ваш начальник господин Муромский когда-то состоял в партии эсеров, то и вы…
– Я вырос в казачьей семье, – еще раз, чуть ли не по слогам, повторил я.
Собеседник мой успокоился и продолжил свои излияния:
– Наш народ еще не дорос до европейского парламентаризма и, возможно, никогда не дорастет. Вся эта говорильня чужда верноподданнической природе русской души.
И в доказательство своих слов он достал из нагрудного кармана походной гимнастерки аккуратно сложенный листок.
– Вот какой любопытный документ доставила контрразведка. Это приказ бывшего штабс-капитана Щетинкина[169], поднявшего большевистский мятеж в Минусинском районе, – он развернул бумагу и с выражением зачитал отрывок из нее: – «Пора кончать с разрушителями России, с Колчаком и Деникиным, продолжающими дело предателя Керенского. Надо всем встать на защиту поруганной святой Руси и русского народа. Во Владивосток приехал уже великий князь Николай Николаевич[170], который и взял на себя всю власть над русским народом. Я получил от него приказ, присланный с генералом, чтобы поднять народ против Колчака… Ленин и Троцкий в Москве подчинились великому князю Николаю Николаевичу и назначены его министрами… Призываю всех православных людей к оружию. ЗА ЦАРЯ И СОВЕТСКУЮ ВЛАСТЬ!..»
Сплошная большевистская демагогия и откровенная ложь разволновали генерала:
– Все слои русского народа думают только о восстановлении монархии, о призвании на престол своего народного вождя, законного царя.
– И кого вы видите в этой роли? – спросил я.
Сахаров разочарованно ответил:
– Я предлагал Верховному правителю внять чаяниям народа и объявить себя царем, но он отказался. Испугался, что скажут иностранцы, союзники, что скажут его министры. А зря… Только это движение может иметь успех в нашей стране…
Штаб Северной группы войск, которой командовал генерал-майор Войцеховский, располагался в дивном месте на самом берегу заросшей густым ивняком тихой речушки. Стояла жара. И командир 20-тысячной группировки встретил нас у входа в штабную палатку в свежей белой рубахе и сильно полинявших армейских брюках. Он был со мной приблизительно одного возраста. Глубоко посаженные глаза, большой рот с плотно сжатыми губами и острый раздвоенный подбородок выдавали в нем волевой характер.
Увидев своего начальника, Войцеховский стушевался, пробормотал слова извинения и скрылся в глубине палатки. Но очень скоро появился вновь, застегивая на ходу пуговицы своего мундира, позвякивавшего двумя Георгиевскими крестами.
Командующий армией представил меня Войцеховскому. Но только мы пожали друг другу руки, как он попросил меня выйти из штаба, чтобы не мешать обсуждению военными плана предстоящей операции. Я повиновался и пошел на берег реки, где и просидел на бревне около часа, глядя на зеркальную, заросшую кувшинками водную гладь. Из палатки же доносились обрывки фраз, господа офицеры сильно спорили.
На воздух они вышли раскрасневшиеся и недовольные.
– …Челябинск должен стать мышеловкой для красных. Это приказ. Извольте его выполнять, – продолжал выговаривать подчиненному Сахаров.
– Слушаюсь, ваше превосходительство, – сквозь зубы ответил Войцеховский.
Я встал и направился к ним.
Командарм наконец-то вспомнил, что у меня было какое-то дело к генерал-майору.
– Это личное, – уточнил я.
Сахаров с явной неохотой оставил нас наедине.
– У вас пять минут. Более я ждать не могу, – уведомил он и направился к автомобилю.
Сергей Николаевич Войцеховский пригласил меня к себе в штаб, на что я ответил приглашением присесть на бревно. Он согласился.
Генерал расстегнул верхнюю пуговицу мундира и тихо сказал мне:
