– Я не знаю этого человека. Но, по словам Мамлыя, он очень сильный и коварный. Его душа одержима злыми кермесами. Они-то и пытались украсть у вас жену, но мешал ребенок. Сама судьба привела вас ко мне. Кроме шамана, никто бы, ни один доктор не спас вашего сына.
Мамлый долго договаривался с кермесами, чтобы они отпустили и мать, и дитя. Не знаю, чего они потребовали от него взамен. После камлания он упал, совсем обессиленный, только рассказал мне о своем походе к духам и уснул под своей березой.
Несмотря на шок от услышанного, я оставался цивилизованным человеком и не забыл спросить у Буркина, чем мы можем отблагодарить шамана.
– Духи запрещают камам выпрашивать деньги. Но если сами люди дают, то они не отказываются. Это же их работа.
Я отдал сто рублей художнику, чтобы он передал их шаману.
Мамлый погиб через три дня. Он спал под священной березой, когда утес обрушился в ущелье. И река унесла его навсегда в мир духов.
Деньги достались вдове покойного кама. За портрет художник с меня не взял ни копейки. Написан он был густыми мазками в импрессионистской манере. Иисус Христос с бакенбардами Пушкина и рассудочным взглядом. Этот персонаж на Голгофу по собственной воле не пойдет, а будет до последнего вздоха брыкаться, царапаться, цепляться за жизнь руками и ногами.
Весной и летом 1917 года Томск походил на ис тинно столичный город. Он словно магнитом притягивал лучшие умственные и деятельные силы со всей Сибири. Университет, технологический институт, высшие женские и учительские курсы по праву сделали Томск интеллектуальной и образовательной столицей бывшей колонии, настоящими Сибирскими Афинами.
Каких только здесь конференций и съездов не проходило в ту пору! Сюда съезжались для общения и выработки единой политики кооператоры, мусульмане, женщины, инородцы, профсоюзники, партийцы всех мастей и, конечно же, областники.
Для автономистов Томск стал объектом паломничества, подобно Иерусалиму или мусульманской Мекке. Ведь здесь жил Потанин. Даже иркутяне, ревностно отстаивающие права своего города на статус столицы Восточной Сибири, перед авторитетом патриарха сибирского областничества вынуждены были умерить свои амбиции и отдать пальму первенства в строительстве Сибирской автономии Томску.
Вернувшись с Алтая, я застал Григория Николаевича энергичным и даже помолодевшим.
– Поздравьте меня, Пётр Афанасьевич, я окончательно освободился из брачной неволи и теперь снова являюсь женихом, но работа не оставляет мне никакой возможности для устройства личной жизни, – пошутил Потанин и развернул полотнище, разделенное по диагонали на две части – белую и зеленую.
– Это теперь государственный флаг автономной Сибири. Конференция областников утвердила его. Верхняя – зеленая – часть символизирует собой сибирскую тайгу, а нижняя – белая – снега сибирские, – пояснил он и тут же посетовал: – Жаль, в пятом году мне не удалось убедить Римского-Корсакова[99] сочинить музыку для сибирского гимна!
Недоумение появилось на моем лице. Зачем нужен Сибири государственный флаг, если после Февральской революции областники признали демократический республиканский центр в лице Временного правительства, сняли прежние сепаратистские лозунги и приняли участие в автономном и федеративном переустройстве России?
– Разве что-то изменилось за время моего отпуска?
Он насупился, видимо, обдумывая важную фразу.
