Хорошо, что Полина не увидела этой картины. Даже мне, мужчине, видавшему ужасы первой русской революции, нелегко было сдержать эмоции.
Артиллерийский снаряд пробил стену у самого угла дома, прямо над изголовьем Полининой мамы. Через пробоину виднелась улица и пробегавшие по ней юнкера с винтовками, а ветер задувал снежинки в комнату. Следы от осколков виднелись повсюду. Расщеплен комод, разбито старое зеркало в бронзовой раме. От иконы Богородицы, висевшей в красном углу, осталась только верхняя планка, а обломки вперемешку со стеклами валялись на полу. Сама обитательница помещения лежала на своей кровати с раскрытыми неподвижными глазами, устремленными в потолок, и если бы не пыль от штукатурки, осевшая на ее лице и придававшая ей вид египетской мумии, то можно было подумать, что бабушка просто прилегла отдохнуть и думает о чем-то своем. Всего одна маленькая рана на виске и еще не засохшая струйка крови на подушке. Она была мертва.
Александра Николаевна замерла в дверях, из последних сил подавляя крик. Я приложил палец к губам и медленно покачал головой.
– Все нормально. Матушка заснула. Не будем ей мешать. Я вот только поправлю подушечку, чтобы ей было удобно, и мы ее больше не побеспокоим, – приговаривал я чужим голосом, извлекая окровавленную подушку из-под головы убитой, чтобы заткнуть ею пробоину в стене.
Вернувшись в нашу комнату и закрыв дверь, я попросил Золотову вызвать доктора по телефону.
У нее задергалось левое веко. Она не понимала, о чем я говорю.
«Зачем врач, если человек уже умер?» – вопрошали ее глаза.
– У Полины начинаются роды. Срочно звоните доктору! – я перешел на крик.
Снова прогремел залп, и дом содрогнулся.
– А телефон-то не работает. Как началась канонада, я пыталась дозвониться до Ивана Иннокентьевича, но аппарат молчал. Похоже, провод где-то перебило.
– А доктор далеко живет?
– Два квартала отсюда. Но на улице – настоящий бой.
Я подобрался к окну и выглянул наружу. Недалеко от нашего дома юнкера соорудили баррикаду и отстреливались из винтовок и пулемета от наступающих большевиков.
– Даже если вы доберетесь до врача, он сюда не пойдет, – сказала Золотова.
– Что же делать? – ломал я пальцы на руках.
Полина застонала и позвала Александру Николаевну.
Та подошла к ней, и они пошептались меж собой.
– У нее уже отошли воды. У нас с вами нет другого выхода, как самим принимать роды. Я пошла за чистыми простынями и принесу теплой воды. А вы, пожалуйста, расчистите в чулане топчан и принесите туда керосиновую лампу и свечей. Здесь оставаться опасно, – дала мне указания Золотова.
Напрасно мы причисляем женщин к слабому полу и считаем их психическое устройство более тонким и уязвимым, чем свое. В чрезвычайных ситуациях они осваиваются быстрее мужчин. Видимо, инстинкт самосохранения у них развит сильнее нашего, ведь им исторически приходилось заботиться и о спасении потомства. Это мужчинам свойственна безрассудная храбрость, ведь они никем, кроме самих себя, не рискуют. А женщины живучи как кошки. И если вы попали в беду, слушайтесь женщин, больше шансов будет выжить.
– Но вы же не врач, – промямлил я.
– Я училась на психиатра и прослушала общий курс медицины.
– Но я не акушерка.
– Научитесь. Это же ваш сын просится на свет в такое неподходящее время. И торопитесь. Сумерки сгущаются, а электричества в доме нет. Впотьмах роды принимать еще сложнее.
Я исправно выполнил все указания Александры Николаевны, собрал со всего дома свечи и устроил в чулане освещение не хуже электрического.
Когда Золотова вошла туда, то даже зажмурилась с непривычки и чуть не пролила таз с теплой водой на роженицу. Полина уже лежала на топчане в одной ночной сорочке. Кусала до крови губы и по всему виду терпеть более не могла.
– Пётр Афанасьевич, вы бы отошли ко мне за спину, а то свет закрываете, – велела соседка, а после ласково сказала моей жене:
– Ну что, милая, давай тужься.
Канонада не прекращалась ни на минуту. Рядом строчил пулемет, раздавались винтовочные выстрелы. Дом то и дело содрогался от взрывов. Солдаты и юнкера убивали друг друга и умирали за революцию, которую каждый понимал по-своему. Гибли от шальных пуль случайные прохожие. А здесь, в чулане, при сотне горящих свечей рождался мой сын.
– Головка уже вышла. Ну еще немного, еще потужься, пожалуйста! Ну вот и молодец, вот и умница. Ты посмотри, какой богатырь! Пётр Афанасьевич, ножницы накали над свечой. А теперь иди сюда. Видишь, это пуповина. Быстро перережь ее. И не падай, пожалуйста, в обморок.
Золотова еще поколдовала над красным сморщенным младенцем, потом легонько шлепнула его под зад.
– Уа! Уа! Уа! – неожиданно громко закричал окровавленный комочек.
Она быстро завернула его в полотенце и протянула мне:
– На, папаша, держи своего голосистого наследника! А мы с Полиной по-женски еще посекретничаем.
Она распахнула дверь и выставила меня с младенцем в коридор. Он орал благим матом, а я не знал, что с ним делать. Над крышей пролетали снаряды, и я все крепче прижимал к себе новорожденного, закрывая его от смерти.
