Иван Иннокентьевич объявился только на девятый день, когда большевики и юнкера заключили перемирие. Он застрял на большевистской половине города в гостях у своего однокашника по гимназии. Вырваться оттуда у него не было никакой возможности, под окнами шел бой. Ему сообщили, что все дома по нашему переулку снесены огнем большевистской артиллерии, и судьба жителей неизвестна. Он молил Бога, чтобы мы успели куда-нибудь эвакуироваться. И его радость не имела границ, когда он увидел почти целым наш дом, а свою жену здоровой и невредимой. Александра Николаевна тоже светилась от счастья, встретив мужа.
Иван Иннокентьевич высказал соболезнования Полине по поводу гибели ее матушки, а затем поздравил с наследником. Молоко кормилицы пошло Петеньке на пользу, он поправился. Полина тоже стала чувствовать себя гораздо лучше. Установившееся в городе перемирие и возвращение Золотова вернули в наш дом покой.
Провожая доктора, возле пепелища сгоревшего дома я встретил большого сенбернара. При каждом взрыве собака забивалась в развалины, но никуда от них не уходила. Но ко мне пес почему-то проникся доверием и увязался за мной. Мы назвали его Барри. Прежнюю кличку его так и не узнали. Во дворе для него сколотили будку, и он стал отпугивать своим громовым лаем всех злоумышленников.
Имея многократный перевес, большевистские части не смогли одолеть юнкеров. После многодневных боев стороны подсчитали потери и пришли к выводу, что лучше все же договариваться. Большевики потеряли убитыми более 400 человек, юнкера – около 50, еще приблизительно столько же погибло мирных жителей.
Большевики уступили и согласились на передачу власти губернскому комитету, построенному на коалиционных началах. Юнкера обязались сложить оружие.
Наивные мальчишки поверили в нерушимость условий переговоров. Они сдали оружие, но никакого губернского комитета не получили. Для большевиков мирный договор не имел ни малейшего значения. Зачем его вообще выполнять, если больше нет вооруженного противника? Участь юнкеров была незавидной.
Сергея разбудил звонок мобильного телефона. Спросонья он нажал не ту кнопку, и трубка притихла на минуту, но затем вновь зазвонила с новой силой. Он посмотрел на часы. Они показывали половину восьмого утра.
– И кому охота будить в такую рань? – выругался он.
Но, очухавшись, понял, что в Томске-то уже вечер. Это его проблемы, что он до сих пор не смог адаптироваться к местному времени. Заснул рано, а после полуночи проснулся и всю ночь читал рукопись, только под утро забывшись сном.
– Коршунов! Ты куда исчез? Ты вообще думаешь помогать семье? Мы тут, понимаешь, живем впроголодь, а он по Европам и Америкам гастролирует. Хорошо устроился. Сегодня же вышли мне денег. Пять тысяч долларов. И не меньше. Иначе можешь считать, что у тебя нет семьи…
Людмила еще что-то говорила относительно отцовского и супружеского долга, но эту сентенцию он пропустил мимо ушей, закуривая сигарету.
– Я же оставил тебе денег перед отъездом, трех дней еще не прошло…
Его невинная реплика вызвала настоящий визг:
– А ты сам пробовал прожить на тысячу евро? Разве не знаешь, как дорого всё в Томске? Я почти половину этих денег потратила на коммунальные платежи, заплатила за гимназию.
– А остальные – на что?
Он явственно представил, как она бегает по комнате с трубкой.
– Да, однажды я съездила в дамский клуб. Сделала массаж и прическу. А что, не имею права заняться собой? У меня пока есть муж, который обязан заботиться обо мне!
Она притихла, а потом неожиданно ласково промурлыкала в трубку:
– Ну, Серж, лапонька, не упрямься, пожалуйста, и вышли нам денежек. Мы же все-таки тебя любим.
Он не мог устоять, когда она так подлизывалась. Но сейчас у него с деньгами было совсем туго. Жаклин еще до конца не объяснила цель его прилета в Канаду. Какие-то туманные намеки, недоговоренности. Хорошо, что за квартиру платить не надо, иначе – вообще бы труба. У него оставалась заначка в тысячу долларов, но не было обратного билета, а взаймы у новых родственников просить не хотелось.
– Люд, у меня правда нет денег.
– Так возьми у родичей. Они же у тебя богатенькие. Они тебя вызвали, пусть компенсируют расходы. И что, тебе разве больше ничего не обломится от прадедова наследства?
– Не знаю. Мы об этом еще не говорили.
– А что ты вообще там делаешь?
– Читаю рукописи Петра Коршунова.
– И всё? – удивилась она и выпалила в сердцах: – Короче, читатель, либо ты сегодня же высылаешь мне по «Вестерн Юнион»[106] пять штук баксов, либо я считаю себя свободной от супружеских обязательств и начинаю заново устраивать свою личную жизнь. И моему терпению приходит конец. Я больше не могу жить с мямлей. Если ты не заставишь свою канадскую родню раскошелиться и отдать тебе все наследство, то живи лучше в нищете один. Я к прежней жизни не хочу возвращаться. И вообще, оставайся тогда в Канаде!
– Я подумаю, – ответил он, стараясь сохранить хладнокровие, и только спросил: – А как же Кирюха?
– За него не переживай. У него будет новый папа, который сумеет о нем позаботиться.
