Григорий сам разделся, сам на лавку лег, мол, давай, почеши спинку! Бил его палач не сильно и с опаской. Волос на спине смягчал удары, как ковер или попона. Воевода крикнул было:
– Посильней! – хотел что-то добавить, но осекся, так глянул на него Григорий. И промолчал князь все остальное время.
Отсчитал палач удары, Григорий вскочил с лавки, не удержался, сказал Щербатому:
– Бил ты, князь, ни за что. Помни!
Хлопнул Григорий дверью, на ходу натянул кафтан, прыгнул с крыльца – да на коня, свистнул – и был таков.
На Спиридона Солнцеворота прибыл день на воробьиный скок, а медведь в берлоге перевернулся на другой бок. Бабы закармливали кур из правого рукава, да говорили при том волшебные слова. Но не пришло лето, мало курям света, а в темени кочет песни петь не хочет.
В свят вечер не ели до утренней звезды, столу связали ноги, чтобы не сбежал никуды.
В Святки не гни ни обруч, ни прут, не то черти приплод сопрут.
В Святки прикатил Григорий в санях в Спасскую слободу. И сразу к Устинье и Семке: старый друг дороже новых двух.
А в слободе дела странные. Не поймут, что такое, но нет никому покоя. Давно уж ни за что убили старичка, много воды укатила река. Но все бредут сквозь густые леса к здешним местам чудеса.
Семка помогал мельнику Платону прошлой осенью зерно молоть. Явился нищий в рубище, попросил горсточку ржи Христа ради. Платон и говорит:
– Тебе – горсть, другому – другую, так я в прорухе буду, у меня, чать, зерно не свое, а даденное.
А Семке того нищего жаль стало, он сказал:
– Я дам ему горсть со своего мешка! – и сыпанул нищему со своей ржицы две горсти.
На другой день они все даденное крестьянами зерно смололи. Семка стал свое зерно молоть. И был-то всего мешок. Мелет, мелет, уже десять мешков муки намолол, а зерна на жерновах не убывает. Платон говорит:
– Хватит тебе, дай-ка я свой мешок подставлю! – подставил, и сразу мука идти перестала, нет ни зерна, ничего. Озлился Платон, в тот же вечер пошел к попу Ипату и говорит:
– Семка Тельнов – колдун, глаза отводит, с чертями знается.
Ипат вызвал Семена к себе, ругается:
– Говорил я тебе, что пьянка до добра не доведет? Кайся и молись!
Семка и молится, и кается. Своя рожь в этот год не уродила и с мельницы его прогнали. Привез десять мешков муки, намолотых из одного мешка зерна.
А слободчане знаться с ним перестали: колдун! Его к себе не принимают, сами к нему не ходят, в церкви сторонятся. Что тут делать? Запил пуще прежнего Семка.
В город поехал да пару мешков муки на колмацкую травку сменял. Запрется в бане и курит, смолит. И с Устиньей совсем спать перестал. Просто рядом полежать может, а больше – ничего. Ей обидно. Научила ее старушонка одна. Ночью влезла Устинья на колокольню, привязала лоскут от своей рубахи исподней к языку колокола. Звонарь придет, звонить начнет, к Семке от того звона мужская сила вернется.
Но враг рода человеческого силен. Не раз в эти дни Семка в Томский возил муку на колмацкую травку менять. Устька сильно на него озлобилась. А что делать?
Так жили, мучились. А тут вдруг Григорий – нежданно-негаданно. Едва выпили с Семкой по чарке, тот и свалился под стол. Он уже до этого едва на ногах держался.
– Едем в город, – сказал Григорий Устинье, – Семку в сани с собой посажу, придерживай его, чтобы видели, что с мужем едешь. У нас народ – у каждых ворот!
И погнал Григорий лошадей. На Устинью поглядывал да думал. С тех пор, как приехал с Кузнецкого, все хотелось Устинью повидать, да знал, что в поле они с Семкой ломаются, думал: пусть зима ляжет, праздники придут…
По приезде из Кузнецкого пришлось ему сидеть дома тихо. Васька-Томас рассказал, что в отсутствие Григория приходили воеводины люди, влезли в баньку да всю винокуренную хитрость переломали. Побывали и в нижнепосадском доме и там котлы и трубки повыдергивали в баньке.
Васька ходил к воеводе жалиться. Говорил, что котлы – не для сидения вина, а для выделки кож. Не поверили. Посмеялись и дали прочесть новый царский указ: аккуратный Васька сделал выписку из указа, которую и прочел Григорию. Вот что было в бумаге: «Разбои, корчмы и бледни искоренять всяко, чтобы при воеводстве никакого иного воровства и убойства…»
Воевода велел считать свободными заигранных прежде Григорием казаков. Они и разбежались, кроме немтыря Пахома. Ушел Татубайка и увел в леса свою Фатиму.
Но женское сословие в дому Григория не убывало. Вслед за ним из Кузнецкого приехала Дашутка. А Галия привела в дом девку Таньку, которая была холопкой князя, да сбежала от него. Григорий велел беречь Таньку пуще глаза. Это козырь против воеводы: неправильно холопит людей, девок сильничает.
Все это думал, пока ехали из слободы в Томский. А вот и город, толпа смотрит, как монахи кажут вертеп. Григорий приподнял Устьку: смотри!
