– На вас, бабы, теперь одна надёжа. Воевода крепко за разбитый корабль осерчал, большую силу сюда пригнал. Нам теперь и не отбиться, и не вылезти тайно – окружены. Но я знаю норов всякой войны. Умеючи и вошь легко бить, только надо изловчиться. Только вы можете сделать так, что на время казакам и стрельцам будет не до нас.
– А как? – спрашивают захмелевшие бабёнки.
– А вот в том-то и квас…
Когда он объяснил им свою задумку, шорские и телесские женки засомневались, но Агафья с Дашуткой да Анисьей уговорили их:
– Вы что? Все мы с Григорием Осиповичем были, то он – выше, то мы – ниже, а то и – наоборот. Как же нам теперь его не спасти? Защитим его, чем сумеем!
Иные все-таки сомневались:
– А хорошо ли так-то?
Григорий усмехнулся:
– Не свят ухват, а свята сковорода. Мимо баб да гороха никто так не пройдет, хоть раз да ущипнет. Я сам был патриаршим стольником, я ваш грех замолю. Защитить ближнего – это дело Богу угодное.
Убедил, не убедил? Поднес еще наливки по ендове, у баб сразу все сомнения и отпали.
Первой на стену вылезла Дашка и заорала:
– Эй, казаки! Идите, смотрите, али некрасиво?
Казаки даже рты пооткрывали, а сказать ничего не могут.
Молодайка-то хороша, каждый бугорок, каждая выемка – всё на своем месте. И пушок рыжеватый, и ноги белы да упруги, и бедра круты. А тут и Агафья с Анисьей выскочили, а тут и шорские и телесские женки. Все сошлись в одном месте, у одной стены. И нет приступа, а есть не то вертеп, с небывалым представлением, не то что-то, чему и названья нет. Воевода Зубов подъехал, посмотрел:
– Фу, срамцы! Казаки, вы – не видали сроду, что ли? – и сплюнул, и отвернулся, хотя самому тоже хотелось посмотреть. Один казак ответил:
– Не то, чтобы совсем не видели, но где ж их столько-то сразу еще увидишь?
– А ну, айда со стен! – заорал воевода. – Щас стрелять будем!
– Смотря чем и как стрелять, – сказала Дашутка, зазывно вильнув коленками.
Воевода разинул рот. Даже борода затряслась. И подумал огорчительно, что он-то уже отстрелялся. Хотя, в такую-то красотку, можно бы и стрельнуть разок.
Пока шли все эти препирательства с бабами, Григорий быстро вывел всех мужиков наружу. С собой вынесли не только оружие и припасы боевые, но всё высиженное вино перелили в бурдюки и тоже вытащили через подземный ход. А бабы остались в Барбакане.
– Пусть, – сказал Григорий, – воеводе тоже нужен трофей, после все равно к нам прибегут. Нам – что? Не сотрется, не медный пятак…
Так кончился бой на реке Томе.
К осени в пещерах, куда Григорий привел свое воинство из Барбакана, стало жить холодно. В пещеры эти всегда прятались нетчики. Были тут кое-какие подстилки, была и посуда, но все-таки жить было скучно. Из Кузнецкого до этих гор добралась только Дашутка. Агафья осталась при Силантии Жареном, и, хотя и грозилась прибить его поленом, но в горы лезть к Григорию не захотела.
Дарья рассказала, что Барбакан был весь порушен и сожжен. Корабль починили, и он уплыл в Кузнецк. Воевода посылает лазутчиков – выследить Григория.
И Григорий решил сам явиться в Кузнецк к воеводе. Он явился туда в сопровождении нескольких нерусей, привел верблюда, которого отобрали у караванщиков. Принес и кусок золота, якобы самородок. Для того чтобы изготовить это чудо природы, пришлось вытащить серьги из ушей у бабенок и у некоторых мужиков, снять все золотые перстни – у кого были. Все сплавили с песком и глиной для убедительности. Вымазали в смоле.
Когда Григорий вошел в съезжую, первой мыслью Зубова было – вызвать стражу. Но Григорий поклонился ему поясно:
– Не спеши казнить, Афанасий Иванович, не пришлось бы миловать.
– Как так миловать? – побагровел Зубов. – Смеешься? Тебе придется ответ держать по государевой измене. А это – плаха.
– Говорю, не спеши судить, – повторил Григорий и достал из кармана лазоревого кафтана плат, в который был завязан «самородок».
– Что? – привстал Зубов.
– Жила там, – коротко пояснил Григорий, – а может, и россыпь есть.
– Жила ли, еще что, а отвечать тебе придется.
– А я и не отрекаюсь, семь бед – один ответ.
– Хорошо. Кто про золото знает?
– Я, да слуга мой – Бадубай.
– Татарин болтлив? Дело государственное.
– Мы с ним, как один человек.
– Все равно поедете только вдвоем с сыном боярским Романом. Покажи ему, где эта жила, да, смотри, не утаи ничего… Дело твоего дядюшки Левонтия, слыхать, уже рассмотрено. Скоро тебе можно будет в Томский ехать. Я отпишу Осипу Ивановичу, что, мол, вел ты себя в Кузнецком ладно. Как ответ придет, так отправим тебя. Не знаешь ли ты еще какой жилы в горах?
– Кроме сей – не ведаю.
– Ладно, свези Романа к жиле. Поживешь до ответа Осипа Ивановича, да и – в Томский. Мне ярыжки доносили – у тебя там целых два дома. А потом, глядишь, и на Москву выберешься. А уж будешь там, не забывай и нас, бедных.
– Не забуду! – пообещал Григорий.
