Зачем Москва потеснила сюда новгородцев, а они обронили здесь малое свое семечко, которое уже никогда не даст всхода? Куда вообще устремляются люди во времени, продолжая свой род? Где начало этой цепи и где будет конец ее?
Знал Григорий, что на все это нет никакого ответа, но не думать об этом не мог.
В 1647 году стало известно, что дядюшка Подреза Левонтий Плещеев своим изветом сместил нарымского воеводу, а сам был возвращен в Москву да еще, вдобавок, назначен там судьей Земского приказа. Это все значило, что Левонтий вошел в государстве в число первых людей. Григорий подумал тогда: не найден клад, да рука в Москве получше любого клада.
И вскоре эта мысль подтвердилась. Пришел из Москвы указ поверстать Григория Плещеева в государственную службу, сразу – в дети боярские!
Теперь Григорию бояться было некого. Можно жить не таясь. Прощай слобода! В Томском – два дома, надо там вести порядок. Устинья погрустнела и все спрашивала:
– Гриш, меня в Томский возьмешь? А в Москву потом?..
– Ты мужняя жена! – был неизменный ответ. И тогда Устинья решилась. Когда однажды утром Семка потребовал:
– Подай похмелье!
Она подала ему не соленую капусту и квашеные огурцы, что и звалось тогда у томичей похмельем, а стакан хлебного вина, предварительно всыпав в него воровского порошка, да еще дала ухи, в которую всыпала тот же порошок.
Семен был обрадован такой доброй переменой в поведении женки, раньше она никогда сама ему вина не предлагала, наоборот, норовила отобрать стакан с вином.
Выпив и закусив, он пришел в хорошее настроение, но вскоре его стало тошнить, казалось, что вывернет всего наружу, после он катался по полу, схватившись за живот, потом захрипел, и помер.
Перед отъездом в Томский Устька была на исповеди. И перед лицом икон, свечей и всего благостного церковного убранства не могла солгать она, когда поп Ипат спросил:
– Нет ли за тобой еще каких грехов, дочь моя? Покайся!..
Григорий тогда с Бадубайкой и Томасом был уже в Томском. В доме в Нижнем посаде нашли они непорядок. Девятка Халдеев сообщил, что кто-то наведывался в пустующий дом. Может, нечистая сила. Никак не поймаешь никого, не увидишь, но дом разграблен.
Оказалось, что в доме и оконные рамки повытащены, и двери сняты, и полы ободраны. И даже круглую винтовую лестницу, что вела в верхнюю светлицу, кто-то отодрал и утащил.
Григорий достал индийский перстень с камнем-магнитом. Читал заклинания, дул в отверстия перстня, а потом сказал:
– Идите к Еремею Безухому и набейте рожу, магнит показал, что мой пустой дом ограбил он.
Вообще-то Григорий заметил на пыльном полу следы сапог, поскольку Еремей был косолапый, то и следы оставлял особенные. Бадубайка и Томас забоялись:
– А если он на нас холопов напустит?
– Пищали возьмите да сабли, разве вы не воины?
Дом, отстроенный Еремеем в Нижнем посаде, был куда больше сгоревшего на Уржатке. И окружен был таким тыном, что перелезть трудно. Еремей напустил на посланцев Григория собак, а обещал отвязать еще и медведя. В посаде медведей держали многие, надо было только заказать кузнецу ошейник-нагрудник да особенную толстую цепь.
Томас и Бадубайка вернулись ни с чем, если не считать того, что у Бадубайки кровила укушенная собакой рука.
– Вам ходить войной на мух, да и то поражение потерпите! – выругал их Григорий. Велел сходить на Уржатку и принести ему его особенно меткую пищаль да тыквенную баклагу с вином. Когда они вернулись, Григорий дал каждому по полному ковшу вина, да и сам выпил. Всем стало весело. Пошли к дому Еремея втроем.
– Деньги – склока, а и без них плохо, эх, Ерема, у людей и грош скачет, а у нас и рубль плачет. Ты мой дом разорил, так гони сто ефимков! А нет, то я войско отважное привел, твою крепость воевать буду!
Еремей, воодушевленный недавней победой над Бадубайкой и Томасом, прокричал в ответ:
– Уходи, будет хуже!
– Подсадите, – попросил спутников Григорий. Они подняли его на тын, Григорий, почти не целясь, жахнул из рушницы по Еремею, хотел попасть в коленку, но вышло хуже: попал он Еремею в интересное место, промеж ног.
Диким голосом заорал целовальник. Выскочила Анфиса. Увидев, в которое место ранен ее супруг, завопила еще громче Еремея. Кинулась освобождать медвежью цепь. В этот момент Григорий спрыгнул в ограду:
– Ага! Вон и моя лестница винтовая под навесом лежит, разломана!
А негодница Анфиса отомкнула цепь, и медведь, встав на задние лапы, пошел к Григорию. Отскочив к забору, Плещеев крикнул:
– Рушницу подайте заряженную!
Но Бадубайки и Томаса уже и след простыл, они решили, что медведю ничего не стоит и через тын перемахнуть, тогда им – несдобровать.
Григорий остался один на один с медведем, в руках была незаряженная рушница. Злобные глазки медведя смотрели туманно.
– Вот я тебя, басурманишку! – вскричал Григорий, ухватив рушницу за ствол, действуя ею, как дубиной. Медведь ухватил рушницу зубами, выдернул из рук Григория, грыз.
