– Эх, мать честная! – Григорий размахнулся и что было сил стукнул Мишку в лоб. Тот рявкнул и сел. Этого хватило Григорию, чтобы успеть схватить стоявшие под навесом вилы. Медведь вновь кинулся на него, но напоролся на острие, захрипел и стал валиться на бок.
– Наша взяла! – весело сказал Плещеев. – Фиска, вынесла бы бражки испить после трудов праведных…
– Душегуб, мы на правеж потянем, узнаешь Безухих…
– Я вас могу и безносыми сделать! – крикнул он на прощание.
Несколько дней в своем доме на Уржатке Григорий предавался пьяному загулу по случаю победы над Еремеевым медведем. Гости на все голоса расхваливали гостеприимного хозяина, а кончилось все, как это нередко в таких случаях бывает, всеобщей потасовкой.
Очнувшись с головной болью, Григорий с изумлением узнал, что одному боярскому сыну кто-то выткнул глаз, а другому кто-то откусил кончик носа. Кто именно это сделал и зачем – выяснить не удалось.
Устинья почему-то не приехала из слободы, хотя уже пора ей было быть здесь. А тут еще пришли казаки звать его к дьяку Патрикееву.
– Да пошел он!.. – попробовал отнекиваться Григорий.
– Очень просит! – хитро щурясь, повторяли казаки.
Опохмелялся Григорий обычно полной ендовой хлебного вина, закусывал рукавом. Выпил, крякнул, вышел во двор, велел седлать.
Через минут двадцать был он уже на горе в съезжей. Зашел к Борису Патрикееву в комнату, где были его судебные писцы-крючкотворы и где сам Патрикеев, томный, как барышня, ехидный и весь змееподобный, допрашивал обычно всяких бедолаг.
Неожиданно в сидевшей на лавке с опущенной головой женке Григорий узнал Устинью.
– Ты зачем здесь?
Патрикеев вскинулся:
– Молчи, Устинья. И ты, Плещеев, молчи, здесь – я спрашиваю, а другие отвечают.
– Фу ты, ну ты, ножки гнуты! – воскликнул Григорий, глядя явно на ноги дьяка, которые были кривоваты.
Патрикеев вскипел, но кричать не стал, сказав ровным голосом:
– Пишите, допрашиваются очи в очи крестьянка Устинья Тельнова да ссыльный Григорий Плещеев… Скажи, Устинья, верно ли, что дала своему мужу Семену сулемы в вине да в ухе?
Устинья чуть слышно сказала:
– Да.
– А кто тебе насоветовал, кто сулему дал?
– Сама.
– Что – сама? Где ты, у кого сулему взяла?
– Купила у незнакомого человека на торге.
– Ну, так поклянись, что это так, да перекрестись при этом на святую икону.
Устинья молчала, плечи ее тряслись. Григорий сказал:
– Дьяк! Кончай ты свои петли вить. А то знаешь, терпит брага долго, а пойдет через край – не уймешь!
– Ах ты, вор!
– Ты не очень-то дьяк! Слыхал, кем стал Левонтий Плещеев, али нет? Чужие немощи тебя, дьяк, не исцелят. А в кривом глазу и прямое криво. Я дал ей сулемы. Муж ее дохляк был, травку колмацкую вдыхал.
– Не ты ли его научил?
– Не я, он сам научился.
– Твои дела нам, Григорий Плещеев, известны, тебя мы посадим в тюрьму. А потом ты на все вопросы ответишь. Отведите его! – обратился Патрикеев к казакам.
Григорий хотел сопротивляться, потом одумался, все равно скрутят, набежит их много, еще сопатку набьют. Эх, жаль, саблю и кинжалы на сей раз не захватил, никогда ведь с ними не расставался.
Казаки отвели его к тюремной избе, по дороге сообщили, что у дьяка имеется жалоба градских людей, которую подписали человек двадцать. Жалуются на Григория и дети боярские, и казаки, и крестьяне, и целовальник один.
Тюремная изба была обнесена прочным тыном, ворота на цепях, внутри и снаружи охрана.
– Эге, отгулял, голубчик! – сказали охранники. Один из них сопроводил его по двору к дверям, отпер их, толкнул Григория в спину:
– Иди в свой дворец.
Григорий шагнул в темноту, в духоту, в зловоние. Как он ни моргал, ничего разглядеть сразу не мог. Густой бас сказал:
– А ну, гони влазное, не то худо будет.
– Влазное? – переспросил Григорий, примеряясь. – Счас! – Он размахнулся и стукнул обладателя баса и понял, что хорошо попал. Мягко поддалось у него под рукой, кабы не выбил зубы все кому-то.
Тотчас на него посыпались удары. Ничего в руке не было, и ничего не видел, сорвал с шеи массивный серебряный крест и принялся колотить всех, кто подворачивался. Понимал, что от первой встречи многое зависит.
Он молотил, не помня себя, стирал с глаз капли крови и пота и опять бил. Из носа у него текла кровь, один глаз заплыл, но он прыгал, бил ногами, головой, руками. Пока кто-то не попросил:
– Хватит, дяденька!
– Ага! Стало быть, влазное вы с меня получили уже, и больше вам ненадобно?
– Больше нет, не надо…
Григорий присел на лавку, которую наконец разглядел, как и несколько фигур людей. Через какое-то время привык к полумраку тюремной избы и разобрал, что в ней находится дюжина мужиков.
– Ты за что? – ткнул он пальцем в тонкоголосого, который кричал «хватит, дяденька!» и тем прекратил драку.
– Я-то? Я с Веселящного озера.
– Ну, с Веселящного, так что? Вас там много, с вами водиться, как в крапиву садиться, всемером одну соломину поднимаете.
