– Выпей, добрый друг!
– Я вижу, ты чем-то расстроен?
– Нет, не расстроен, просто задумался о жизни. Я написал завещание, которое хочу тебе теперь передать.
– Не рано ли?
– Это, мой друг, никогда не рано. Воевал, завещаний не писал, теперь – вот оно. Если сам занеможешь, передашь Петру Григорьеву или Сергею Плаутину. Любой из вас да выполнит мою волю. А теперь бери и читай!
Якимовша взял текст завещания, написанный каллиграфическим почерком бывшего студента Сорбонны на листе настоящего древнего французского пергамента. Слова, однако же, были написаны по-русски. Девильнев завещал поставить над местом своего упокоения трехсаженный четырехконечный крест. И положить сверху чугунную плиту с символом всевидящего ока великого архитектора Вселенной Иеговы в треугольнике и круге с шестью пучками лучей. И была бы на той плите мертвая голова прародителя нашего Адама с двумя скрещенными костями. И снизу была бы такая надпись: «Во имя Отца и Сына и Святаго Духа, на месте сем погребено тело французской нации уроженца провинции Прованс, римско-католического закона, полковника областного города Томска коменданта, и ордена Святого равноапостольного князя Владимира кавалера Томаса Томасовича сына Девиленева, который родился 1715 декабря 21, окончил жизнь…» Место для даты пока оставалось свободным. В завещании, между прочим, писал он: «это во искупление моих грехов и заблуждений, и слава не мне тем крестом, но Богу…»
Якимовша закончил читать пергамент и сказал:
– Ты смотришься таким молодцом, что, право, кажется мистикой и этот пергамент, и эти все мысли тобой в нем заключенные.
– Ты прав, старина! Но мы с тобой люди военные. А ля гер, ком а ля гер! [36]Вот я и поступил, как человек военный, который должен смотреть вперед и предугадывать развитие событий. Но то, что ты прочитал, – еще не все!
– Не все? А что же может быть еще?
– Зная нравы людей, я доверяю тебе другое устное и тайное завещание. Мой склеп должен быть с двойным дном. Сверху положить с орденом и рыцарской шпагой какого-нибудь бездомного, какой умрет в Томске в одно время со мной. Одет этот человек будет в полковничий мундир командора. А глубоко под этим склепом буду лежать я сам, кавалер Девильнев, в простом камзоле и без знаков отличий. Так должен сделать или ты, или Григорьев, или Плаутин.
– Но это, кажется мне, совершенно лишнее!
– Нет, друг мой, это совсем не лишнее. Во всяком случае, такова моя воля.
– Боже мой! Какие грустные темы! – воскликнул Якимовша, невольно задержав взгляд на портрете Дарьи Рукавишниковой. – Не удивительно ли, что такого совершенства владения кисти достиг простой разбойник! Как он выписал каждую её черточку! Каков колорит!
– Простой разбойник? Вовсе непростой. Он был рожден художником, а разбойничать начал после того, как судьба отняла у него все.
– Как Робин Гуд! – воскликнул Якимовша.
– Как Алексей Мухин! – поправил его Девильнев. – Никакому английскому Робину Гуду не довелось испытать таких страшных физических и нравственных мучений, какие испытал этот человек. Россия озлобляет своих сыновей. Но здесь не применишь аглицких хартий, слишком большая страна, слишком размашистая душа народа. Здесь всё не так. Но поклянись, что ты исполнишь мое письменное и устное завещания!
– Клянусь! Но и боюсь: не задумал ли ты сотворить над собой что-либо нехорошее.
– Никогда в жизни маркиз де Вильнев не поднимет на себя руку! Я солдат, и буду стоять до конца!
Они расстались. Девильнев, как всегда, провел день в заботах, посетил тюрьмы, потом побывал на строительстве новых храмов. Начинался август 1794 года. Черемуха переспела, и крупные и сочные ягоды свисали со всех заборов. Утром, поев пирогов с нельмой, Девильнев приказал подать самовар. Крикнул Шегереша:
– Ну-ка, нарви к чаю спелой черемухи!
Шегереш кинулся с малахитовым огромным блюдом к забору, принялся рвать черемуху с остервенением, иногда бросая кисть-другую себе в щербатый рот и хрумкая косточками.
– Ум-м! – задыхался он от терпкой сладости.
Затем полное черемухой блюдо, прижимая к животу, потащил в горницу, водрузил на стол. Девильнев взял горсть ягод, они были переполнены соком, глянцевито-черная кожица их смеялась бликами, это были подобия фантастических планет счастья.
– Ум-м! – сказал Девильнев, наполняя рот терпкой сладостью земли. – У-м-м!
Он и не заметил, как опорожнилось блюдо. Хорошо, сладко! Сок земли! Он накинул халат и прошел в розарий. Здесь среди роз, в теплице, его пронзила молния боли. Он упал и закрутился на полу, роняя скамейки с лейками и склянками, сминая драгоценные экземпляры роз.
Разбил ногой стекло теплицы, хрипло крикнул:
– Помогите! Доктора!
Стряпухи всполошились. Данилка Хват вскочил на коня, поскакал за доктором.
Но доктор опоздал.
– Заворот кишок! – сказал он. – В черемухе слишком много косточек. Он съел слишком много черемухи. Это первый случай в моей практике.
Это случилось второго августа 1794 года. Макушка лета буйствовала своими ароматами, тополиный пух носился над городом, комендантский кот в сапогах, плаще и шляпе прыгал и прыгал по крыше дома Девильнева.
