А и свободное время выдастся, так не уйти далеко от слободы, как бы не нажить какой беды. Нападают вороги нередко, надо глядеть зорко, а стрелять метко. А чтобы было не так страшно, на Синем утесе стоит дозорная башня, на ней стоят казаки да смотрят по сторонам из-под руки.
Но красота вокруг такая, что никому в голову не приходила мысль о переселении отсюда.
Слобожане многих уж родичей не досчитываются, ребятишкам толкуют:
«Не шастайте по лесам, немирной колмак утыщыт!»
Строили избы как крепости: окошечки-бойницы высоко под крышей. Каждая изба обнесена двойным тыном. А между ними бегали большие зверовые собаки. Вся слобода была обнесена мощным острогом.
На дальних пашнях да в кедровниках были небольшие бревенчатые крепости. Увидишь врага, беги в башню, запирайся, суй в отверстие ствол пищали, отстреливайся, пока подмога не придёт.
Славно было жить в слободе. А чтобы исповедаться, повенчаться, – надо было в Томск ехать. Не ближний свет. Почти два часа езды. Правильно ли, что слобода при её красоте не увенчана венцом красоты – храмом Божиим? К тому же крест святой против разбойников – первейшее средство.
Вон подрастают девушки остроглазые, стройные, вон парнишки себе в работе жилки наращивают. Станут девицы зрелыми, станут парни могутными, да была бы у них память о венчании в родном своем уголке. Церковь нужна.
Пусть её маковки и кресты глядят в воды быстрой Томы-реки.
И скамьи поставим возле церковной ограды, чтобы старики под кедрами молодость вспоминали. А церковь, она еще и крепость, она колоколами своими об опасности упредит.
Когда семьи крепко дружили, то бывало обносили тыном по две избы сразу, так и дешевле получалось, и надежнее. Так были объединены дворы Моховых да Тельновых. Во время разбойного налёта погибли на пашне старший Мохов да его два сына. Осталась Федора Мохова вдовой, а с ней девочка Устька-сиротка.
Семка Тельнов – Устькин одногодок. Бегали они по слободе вместе с той поры, как научились ходить, а не ползать. На обоих – одинаковые рубашонки, волос у обоих светлый, родители-то в Сибирь-матушку от Бела-моря прибыли. А глазенки, как васильки во ржи. Росточку одного, поди разбери, кто из них мальчик, кто – девочка.
Несмотря на запрет, уйдут бывало в поля, леса, к тенистым полянам, быстрым ручьям. Устька веночки плетёт, на себя, на Семку наденет. Черёмухи спелой наедятся, аж зубы черные, а язык синий. Пойдут после к Томе-реке, на бережке – глины белые. Выкопают в глине лунку. Семка туда пописает, станут на коленки, прилежно глину вымешивают. И лепят булки, куличики, куколок.
– Глянь, у меня лешак получился.
– Нет, лучше ты, Семка, на мой горшочек глянь!
– Семка, пописай еще, глину развести.
– Сама писай, мне нечем более… Да нет, до реки идти далеко, в ладошках водичку не донесешь, да с холодной-то плохо месится.
Устька присела, стала писать. Семка удивился. Сколько раз смотрел, не замечал, а тут – заметил:
– Устька, у тебя письки нет, отболело али оторвали?
– Не отболело, не оторвали, так и было.
– Плохо, тебе каждый раз присаживаться надо…
Сказал и тут же забыл. Какая разница, как писать? Ну, родилась без письки, шут с ней, зато играть с Устькой всегда интересно.
Так годы шли. И с годами Устька всё более стала отличаться от Семки. Она стала в сарафане ходить, а он – в штанах. Семке голову обстригали, надев на неё глиняный горшок, получалась стрижка в кружок. А Устька волосы в косы заплетала, становились они у неё всё длиннее да пышнее.
Если в песне поют про русы косы до пояса, то Устиньины косы были почти до пят. Распустит волосы, так и закроется ими. Откуда что взялось? Божий промысел.
Тяжело расчесывать, да красота-то радует. Правда, смотрелась Устька только в роднички у реки. Зеркал в домах слободских не держали. Ходил тут старичок-ведун. Сказывал. Брат его был монахом, жил на душе с Божиим страхом. Черт к нему ночью в рукомойник влез, а монах-то утром встал да и закрыл рукомойник серебряным крестом. Чёрт томился, черт взмолился. Но Власий и не думал выпускать. Так, мол, тебе и надо.
А однажды пошел Власий собирать на монастырь. Идёт, лес и бор ему нравятся, и вдруг – навстречу красавица: ни в сказке сказать, ни пером описать, впору запеть или заплясать. Власий похвалил её красоту, а она:
– Это слово за сказку почту…
Попросила монаха достать ей зеркальце. В те поры в здешних местах зеркалами не торговали. Пришел монах в келью, спрашивает черта:
– Чёрт, зеркало сможешь сделать?
– Крест сними, сделаю!
Снял Власий крест. Выскочил чёрт из рукомойника, дунул, плюнул, помочился в кулак, покраснел как рак, и зеркало вынул из собственного зада, а оно сверкает, светится. Что надо!
Монах отнес зеркальце девице, она схватила его: глядится, глядится.
– Экая я, какая девица-душа, лицом и фигуркой, всем хороша. Не пойду ни за попа, ни за землепашца, а отдам честь свою девичью только царевичу-королевичу!
И всё смотрится, смотрится. И всё-то она в зеркале том – красивая, А на деле-то почернела вся, подурнела, нос стал как морковка, сморкаться неловко. Увяла девка до срока. Зеркало-то от беса, одна сухота от него да морока.
