У реки отец хотел нас всех сфотографировать, но Николай тут же отошел в сторону.
– А, я забыл! – засмеялся отец. – Да, Коля не фотографируется.
– Почему? – удивилась я.
– Когда где-то появляется мое изображение, я как-то плохо себя чувствую, – пожал плечами художник.
– Я же говорю – чудак человек! Ладно, сфотографируй тогда нас всех троих. Зря что ли берег этот сохраняли – для своих собственных фото. Наш семейный портрет не напишешь потом? Меня с детьми?
Николай посмотрел на отца каким-то затравленным взглядом, смысл которого я не поняла.
– Попробую… – пробормотал он, протягивая отцу его телефон. – Посмотри. Вроде хорошо вышло… Похожи на тебя дети… Сильная кровь…
Отец не видел, что у Николая как будто все портилось и портилось настроение с первой минуты сегодняшней встречи, или же просто не обращал внимания, возможно, привык к перепадам настроения художника. Мне же хотелось с ним поговорить, но я не знала, как и о чем его спросить. Стала спрашивать об экологии края, но Николай отвечал неохотно, путался, я видела, что он далек от этой темы – то ли сейчас, то ли вообще.
Очень некстати мне стал писать Гена. Я несла телефон в руке, по дурацкой привычке, и телефон то и дело звякал. Я выключила звук, но видела, как по монитору бегут его сообщения, бегут и бегут… Начал Гена с панического сообщения: «Всё отменили! На экскурсию взяли только иностранцев, встречи с местными экологами не будет. И концерта тоже!» И поскольку я сразу не послала ему в ответ миллион вопросительных знаков и рыдающих розовых котят, он стал писать о чувствах, которые овладели им в связи с моей бесчувственностью и равнодушием.
Он мне пишет постоянно, каждый день, паузы бывают, только если он чем-то занят сверхважным. Например, в прошлом году летом он ездил на практику в Португалию, в Лиссабон, перед этим поссорился со мной – именно так, «поссорился», не мы поссорились. И оттуда ничего не писал, целых две недели. А когда вернулся домой, в Тарусу, и засел в своей комнате на втором этаже милого старого дома с видом на Оку, то стал забрасывать меня письмами, лисятами и котятами. Потом, при встрече, подарил наклейку с надписью «Lisboa», которую надо приклеивать на твердую поверхность. У Гены с подарками, как известно, очень туго. Ведь лучше ничего не дарить человеку, чем такую ерунду. Древняя пословица про дареного коня и его зубы здесь не подходит. Потому что одно дело тебе дарят коня, а ты сомневаешься, достаточно ли он хорош для тебя и есть ли у него, чем жевать овес, а другое дело – ты получаешь в подарок наклейку и под напряженным взглядом своего друга краснеешь от абсурда этой ситуации. Сейчас Гена, уловив, что я чем-то занята и не хочу переписываться, устроил маленькую истерику. Я быстро просмотрела лихорадочные вопросы и упреки, которые строчил Гена:
Я подумала и написала одно слово: «Отвянь». Это не остановило Гену, и он с новой силой бросился писать мне – какая я жестокая, бесчувственная, не хочу входить в его положение… «Какое положение? Ты беременный, что ли? Надо было предупреждать!» – не выдержала я.
Гена на минуту замолчал, потом послал мне песню на английском языке с подозрительным названием «Раньше нас было двое», потом набросал кучу картинок, потом еще прикрепил парочку бесконечных песен о бесконечной любви и… снова вступил в дискуссию со мной воображаемой, с той, которую он сам себе придумал, с девушкой, которая всегда носит платья, разговаривает ангельским голосом, смотрит на Гену снизу вверх и ездит с ним на выходные в Питер и в Псков, а не отказывается с хохотом и пренебрежением, там днем ходит по церквям и монастырям, фотографирует Гену на фоне древностей, надев на голову легкий платочек, а ночью разговаривает о португальской культуре эпохи Возрождения. Ну и, наверное, близостью доказывает Гене, что она к нему небезразлична, неравнодушна и относится со всей душой. В отличие от меня настоящей.
Вопрос: зачем мне такой Гена? Ответ: не знаю.
Вопрос: зачем мне Гена, если мне нравится Кащей? Ответ: не знаю.
Вопрос: кто знает? Ответ: ответа нет.
