Многие из наших современных писателей снискали всенародную известность именно благодаря своим крупным программным произведениям. К примеру, имя Сергея Залыгина сразу же вызывает в представлении романы «Тропы Алтая», «Соленая Падь», «Южноамериканский вариант». Виктор Астафьев вошел в русскую советскую литературу повестями «Перевал», «Звездопад», «Последний поклон», «Пастух и пастушка». Молодого еще прозаика Валентина Распутина читающая публика знает и любит за повести «Деньги для Марии» и «Последний срок». Безвременно ушедший от нас Василий Шукшин, писатель, актер и режиссер, является автором романов «Любавины» и «Я пришел дать вам волю». И можно было бы продолжить этот перечень…
Самобытные таланты, яркие масштабные вещи. Однако перу этих мастеров принадлежит, кроме всего прочего, немало рассказов, и рассказов великолепных. А сколько вообще прозаиков — живших в Сибири, живущих здесь ныне или сюда приезжающих — плодотворно трудится в жанре «малой прозы»! Замечательные традиции русского реалистического рассказа не только не умирают, но обретают новую силу, обогащаются новыми достоинствами.
Стремление представить избранные рассказы, написанные на сибирском материале русскими советскими прозаиками за последние десять-пятнадцать лет, и породило замысел этой книги, призванной не только пропагандировать произведения малой формы 60—70-х годов, но и вообще рассказ во всем его внутрижанровом богатстве.
Сборник формировался таким образом, чтобы персонажи рассказов образовали своего рода «групповой портрет» нашего современника-сибиряка, человека труда во всем многообразии проявлений его личности.
При составлении сборника нельзя было не обратиться к недавнему прошлому края — для того, чтобы вскрыть истоки характера сибиряка-современника, обнажить корни «сибирской натуры».
Составитель стремился включить в сборник (в пределах отпущенного объема) рассказы возможно большего числа авторов, охватить как можно шире различные черты и профессии современника. Насколько это удалось, насколько состоялась книга, рассказывающая о Сибири и сибиряках, — судить читателям и критике.
Ружье было засунуто в штанину от ватных спецодежных брюк, еще укутано в детскую распашонку, в онучи и разное лоскутье, промасленное насквозь. Когда Суслопаров распеленал ружье из этого многослойного барахла и оно растопырилось двумя курками, желтыми от старого густого масла, Фаина как бы издалека спросила:
— Заржавело небось?
Суслопаров хотел сказать: посмотрим, мол, поглядим — и уже взялся обрубком пальца за выдавленный рычажок замка, собираясь открыть ружье, но тут до него дошло — в голосе, которым Фаина спрашивала, нет огорчения и сожаления нет, что ружье заржавело и она потерпит убыток. А есть в этом голосе надежда, чуть обозначившая себя, но все же прорвавшаяся.
«Ну зачем оно тебе, зачем?» — хотел сказать Суслопаров и не сказал, а только быстро взглянул на Фаину и опустил глаза.
Фаина стояла, прислонившись поясницей к устью русской печи, опираясь обеими руками на побеленный шесток, готовая в любую минуту забрать ружье и положить его обратно в сундук. Во взгляде ее, открытом и усталом, были одновременно и смятение, и покорность, и все та же надежда, что все обойдется, все будет как было, и в то же время во взгляде этом, не умеющем быть недобрым, таилось отчуждение и даже враждебность к нему, Суслопарову, который может насовсем унести ружье.
Суслопаров давнул на рычажок, так и не подняв глаз. Ружье с хрустом открылось. Суслопаров, скорее по привычке, а не для чего-либо, заглянул в стволы, потом, пощелкивая ногтем, прошелся по ним, вдавил в отверстия ладонь и посмотрел на синеватые вдавыши на буграх ладони, как на сельсоветскую печать. После всего этого он шумно дохнул на тусклую от масла щеку ружья и вытер ее рукавом. Еще дохнул, еще вытер, и серебристая щека ружья бросила веселого зайца в избу.
Фаина поняла, что это последняя, далеко уже не главная прикидка к вещи, что участь ружья решена, и с нескрываемым сожалением вздохнула:
— Ружье без осечки. Теперь таких уже не делают.
И Суслопаров, лучше, чем она, знающий это ружье и тоже почему-то убежденный, что до войны ружья делали лучше, в тон ей добавил:
— Да, теперь таких нету. Потому и беру. — И, спросив тряпку, как бы окончательно отмел все возможные попытки Фаины к сопротивлению.
Фаина почти сердито, издали бросила ему пегую от стирки онучу и села на табуретку возле окна с мотком ниток, натянутым на ухват. Она сматывала шерстяные нитки, то и дело промазывая мимо клубка, сматывала, остановившись взглядом на окне.
