Для меня, однако, это было совсем другое дело, сложный бизнес. Мне нравились предметы, на которых оставался след руки, их создавшей. Поэтому я попросил своего отца, своих дядей и их друзей рассказать мне о татуировщиках, которых они знали. Я изучал их татуировки, пытаясь понять, какие техники они использовали для создания различных эффектов. Затем я бы поговорил о них с моим учителем, дедушкой Лешей, который помог мне лучше понять чужие техники и научил меня адаптировать их к моему собственному способу видения предметов, рисовать их и наносить татуировки на кожу.
Он был доволен, потому что увидел, что меня интересуют предметы не только из-за их связи с криминальной традицией, но и из-за их художественных качеств.
Еще на подготовительном этапе рисования я начал задаваться вопросом и спрашивать его, почему каждую татуировку нельзя понимать исключительно как произведение искусства, независимо от ее размера. Мой учитель обычно отвечал, что истинное искусство — это форма протеста, поэтому каждое произведение искусства должно создавать противоречия и провоцировать дебаты. Согласно его философии, криминальная татуировка была самой чистой формой искусства в мире. Люди, сказал бы он, ненавидят преступников, но любят их татуировки.
Я предположил, что, возможно, удастся установить связь между высококачественным искусством и глубоким смыслом — философией — сибирской традиции. Он отвечал мне с большой уверенностью в голосе:
«Если мы когда-нибудь дойдем до того, что все захотят иметь татуировки с символами нашей традиции, вы будете правы… Но я не думаю, что это произойдет, потому что люди ненавидят нас и все, что связано с нашим образом жизни.»
В середине 1950-х годов советское правительство объявило незаконным содержание психически больных людей дома, тем самым вынуждая их родственников отправлять их в специальные учреждения. Такое печальное положение дел вынудило многих родителей, которые не хотели разлучаться со своими детьми, переехать в места, до которых не могла дотянуться длинная рука закона. Итак, в течение десяти лет Приднестровье наполнилось семьями, приехавшими со всего СССР, потому что они знали, что в сибирской криминальной традиции люди с умственными и физическими недостатками считались священными посланниками Бога и описывались как «исполненные Божьей воли».
Я вырос среди этих людей, волею Божьей, и многие из них стали моими друзьями. Мне они не казались нормальными, они были нормальными, как и все остальные.
Они не способны на ненависть — все, что они могут делать, это любить и быть самими собой. И если они когда-либо проявляют насилие, их насилие никогда не обусловлено силой ненависти.
Борис родился обычным ребенком в Сибири и жил в нашем районе со своей матерью, тетей Татьяной. Однажды ночью полицейские прибыли в дом его родителей — его отец был преступником и ограбил бронепоезд, прихватив с собой много алмазов. Полицейские хотели знать, где он спрятал бриллианты и кто еще был причастен к ограблению поезда. Мужчина отказался говорить, поэтому полицейские схватили маленького Бориса, которому было шесть лет, и ударили его прикладом винтовки по голове, чтобы заставить его отца говорить. Его отец не заговорил, и в конце концов они застрелили его.
Борис, получив тяжелое повреждение головного мозга, навсегда остался шестилетним ребенком.
Его мать переехала с ним в Приднестровье. Они жили неподалеку, и он всегда был в нашем доме. Мой дедушка очень любил его, как и я. Мы вместе запускали голубей, спускались к реке, воровали яблоки из садов молдаван, летними ночами ловили рыбу сетями и играли у железнодорожной ветки.
У Бориса была навязчивая идея: он думал, что он машинист. В городе, на некотором расстоянии от нашего района, недалеко от железной дороги, стоял старый паровоз, выставленный наподобие памятника, неподвижный на своих обрезанных рельсах. Борис обычно увлекался этим и притворялся главным инженером. Это была его игра. Мы обычно ходили с ним. Мы все заходили в салон, и он сердился, если мы входили в обуви, потому что Борис ходил босиком в своем поезде. У него даже была метла, чтобы подметать, и он содержал это место в такой чистоте, как будто это был его собственный дом.
Машинистам на станции он понравился; они даже подарили ему настоящую фуражку машиниста — она была похожа на те, что носят морские офицеры, белая сверху, с зеленым краем и черным пластиковым козырьком. На нем также был золотой значок железной дороги, который сиял на солнце так ярко, что его было видно издалека. Он очень гордился этим подарком; когда он надевал шляпу, он сразу становился серьезным и начинал обращаться к нам, как железнодорожный чиновник, разговаривающий с пассажирами, говоря что-то вроде «Уважаемые товарищи» или «Граждане, пожалуйста, я прошу вашего внимания». Трансформация была веселой.