Они не только увлекались поэзией и чтением вслух, но и забавлялись, заказывая, например, оливковое масло и прочие экстравагантные товары для укрепления здоровья прямо из Франции. Но ни Ингеборг Мёллер, ни Хелена Фрёйсланн, которая тоже часто принимала участие в их совместных увеселениях, не могли заставить Сигрид Унсет встать на путь здорового образа жизни. Со всеми треволнениями и заботами по поводу Ханса она за ночь выкуривала больше сигарет и выпивала больше стаканов горячительного, чем мог вынести ее организм. Весна не способствовала ее хорошему самочувствию. Писательница была фактически на грани нервного срыва, когда согласилась отправиться в Монтебелло, на датский курорт. Она чувствовала себя не на высоте — физически и душевно. После ванн и массажа обнаружилось, что в течение очень долгого времени ее сковывало напряжение, которое и привело к серьезным проблемам. «Голова и шея просто опутаны нервными узлами», — написала она Матее. Между процедурами она подолгу спала. «Никогда не думала, что можно так много спать. Мне снится Моссе. <…> Хотела бы я знать, скучает ли Моссе по мне? — интересовалась она. — Я думаю, что вообще-то достаточно странно, что я лежу тут и позволяю за собой ухаживать, но, пожалуй, это действительно своевременно…»[574] Компанию ей составил Нильс Коллетт Фогт, тоже приехавший на курорт. «Мы гуляем вдвоем перед завтраком, — поделился Нильс Коллетт Фогт с Нини Ролл Анкер, — а Сигрид Унсет настолько популярна в Дании, что курорт осаждают толпы журналистов»[575].
Впрочем, отвлечься от отдыха было ей только на пользу. По крайней мере, это свидетельствовало о том, что она нужна там, в реальном мире. В 1935 году Союз писателей планировал отправить небольшую делегацию на съезд скандинавских писателей в Хельсинки, где она должна была сыграть ключевую роль. Сигрид Унсет не раздумывая прервала свое долгое пребывание в Монтебелло. Она перечитала карело-финский национальный эпос «Калевала», отдельные фрагменты которого знала наизусть.
Встреча писателей была призвана сыграть важную роль, а именно: обозначить стремление Финляндии стать частью скандинавской общности. Хотя страна в 1932 году подписала с Советским Союзом пакт о ненападении, отношения с большим коммунистическим соседом оставались напряженными. Газеты муссировали слухи о предстоящей войне, которая приобретала реальные очертания на фоне зловещих фигур Сталина, Гитлера и Муссолини. С удивлением Сигрид Унсет прочитала о том, с каким воодушевлением итальянская молодежь отправилась воевать в Эфиопию. И это — в ее Италии? А какая участь уготована Скандинавии? Она очень хотела встретиться с финско-шведским писателем Ярлом Хеммером, с которым переписывалась в течение долгих лет и который разделял ее озабоченность по поводу сложившейся ситуации.
В Хельсинки поехали многие ее хорошие друзья: Петер и Анна Эгге, Кристиан Эльстер, Арнульф Эверланн и даже Нини Ролл Анкер. Эта поездка взбодрила Сигрид Унсет, она жаждала праздника и общения с коллегами после «духовного голодания» в Монтебелло. По пути она заехала в Копенгаген и пополнила гардероб красивой шляпкой с загнутыми полями, украшенной цветами. Никто не сомневался в том, кто здесь был настоящей звездой, в том числе и представители финской прессы, постоянно окружавшие ее. «Ее чествовали, брали интервью, фотографировали и ухаживали за ней — словом, всячески пытались поднять ей настроение», — записала Нини Ролл Анкер в дневнике[576]. На прощальном вечере хозяева с восторгом приняли подарок от норвежской делегации: роскошное издание книги «Кристин, дочь Лавранса». Сигрид Унсет благодарила за пребывание и произнесла «великолепную речь, во время которой зал просто замер от восторга и восхищения»[577]. Кстати, она процитировала некоторые фрагменты из «Калевалы» — жемчужины карело-финского эпоса. Унсет рассказала, что впервые прочитала эти стихи в раннем детстве, будучи маленькой девочкой. Тогда они еще не были так известны, но для нее самой это стало памятным событием:
— Они полностью захватили меня. Волшебная музыка уникальных имен, чарующий и бурлящий <…> поток гипнотических повторений… Словно бурная многоводная река в разгар весеннего половодья, такое впечатление произвел на меня эпос «Калевала», монотонный и грандиозный, и им невозможно насытиться[578].
Этот поэтический шедевр она воспринимала так же, как и саму Финляндию, одновременно близкую и далекую. Для Сигрид Унсет эпос «Калевала» стоял в том же ряду, что и народные песни Грундтвига, и собрание сказок Асбьёрнсена и Му, к которым она питала интерес с ранней юности.
Перечитав «Калевалу», она вдохновилась и написала эссе о том, как висы, руны и эпические истории путешествуют во времени, в веках. И о том, что особость финского эпоса заключена и в Вяйнямёйнене, карело-финском мифическом герое, и в самом мифе о творении мира, где «главный герой, сын Ильматар, дочери воздуха, и основоположник финской культуры, погружается в море и предает свою судьбу на волю волн и ветра»[579].
