— Я просто не знаю, как благодарить вас, — заключила свою речь Сигрид Унсет.
Побродив по Хельсинки, прогулявшись по городской площади с видом на залив, она перестала считать Стокгольм самым красивым городом Скандинавии. Его место в ее сердце заняла столица Финляндии. Именно здесь она отметила, как велика схожесть жителей Севера, привычных к холодным и темным зимам:
— Я помню, каково было идти в школу зимой поутру. Все финские дети испытали это, так же как и их норвежские, и шведские, и датские сверстники. <…> Я не сомневаюсь в том, что именно это обстоятельство и сделало из нас индивидуалистов, и, очевидно, неисправимых индивидуалистов. Никто не может чувствовать себя более одиноким, чем ребенок, который отправляется в школу темным зимним утром. Мы все прошли через это. Но благодаря этому мы все и научились у нашей северной природы любить весну и солнце, дневной свет и белые ночи[580].
Точнее и пронзительнее Унсет и не смогла бы выразиться: Финляндия не должна была чувствовать себя одинокой. Так дипломатично и метафорично на этой четвертой встрече скандинавских писателей она напомнила о культурной общности северных народов.
С точки зрения Нини Ролл Анкер, впервые за много лет Сигрид Унсет была в хорошем настроении и полна энергии. Они прогуливались, смеялись, покупали красивые вещи, как в старые добрые времена. Ее оптимизм и бодрость духа порадовали и шведского журналиста, которому она посоветовала следующий заголовок для статьи: «Сигрид Унсет не одобряет, когда женщины вторгаются на мужскую территорию. Слухи о том, что лауреат Нобелевской премии страдает от интервью, сильно преувеличены»[581].
Снова она развлекалась и забавлялась, провоцируя и журналистов, и шведских феминисток:
— Женщина может делать все то, что и мужчина, но мужчины не могут того, что могут женщины. Поэтому так досадно, да и, откровенно говоря, до слез обидно, что женщины тратят свои силы на то, что могут сделать мужчины, но оставляют несделанным то, что могут сделать только они сами.
— А разве сама Унсет не выполняет и мужскую, и женскую работу?
— Нет, это абсолютно исключено. Откровенно говоря, меня коробит даже мысль о том, что моим детям придется пройти через те же испытания, которые выпали на мою долю. Ведь мать не просто постоянно заботится и думает о своих детях. Дети — неотъемлемая часть ее бытия[582].
В Швеции в это время полным ходом организовывали детские сады. Эта идея категорически претила Сигрид Унсет, хотя сама она выросла под опекой нянек, а Ханса поместила в школу-интернат. Она сделала исключение только ради того, чтобы выкроить время для работы, но ее ужасала мысль о том, что ее собственным детям пришлось бы вырасти в детских садах. Она была уверена, что святой долг матери — находиться рядом с детьми, а перекладывать заботы о своих детях на чужие плечи — это ли не признак распада общества?
— Мир понесет невосполнимую потерю, — заявила она журналисту, который затем отметил: «Эти слова продиктованы мощным темпераментом писательницы». Но зря он пытался выведать о ее писательских планах:
— Вы можете задавать мне вопросы, но не получите ответа. Какой смысл делиться своими творческими планами?[583]
После встречи в Хельсинки она вернулась в Монтебелло, чтобы продолжить лечебные процедуры. На протяжении почти трех месяцев она позволяла ухаживать за собой. С большим удовольствием она роптала на сложности, с которыми было сопряжено лечение: «Я перешила на одежде все пуговицы и петли»[584]. А когда она велела Матее сохранять марки от всех ее писем и сложить «весь этот хлам в шкатулку, Вы знаете, в кабинете», Матея поняла, что фру Унсет возвращается к своей обычной властной манере общения.
После пребывания в Монтебелло ревматизм и нервные боли отступили, но в Бьеркебек она возвращалась неохотно. Она чувствовала, как и зачастую раньше, когда лето было в разгаре, что ей следует уехать, чтобы передохнуть от работы. В августе приехали и Сварстад, и Гунхильд, и остальные дети. Она испытала некоторое облегчение после того, как ей удалось пристроить Ханса в школу-интернат Хартманна в Аскере. Ее частые отлучки привели, однако, к тому, что в прессе начали циркулировать упорные слухи о ее отъезде из Лиллехаммера. В этом же месяце газета «Тиденс тейн» опубликовала большую статью «Переедет ли С. У. в Осло?» с подзаголовком «Ходят слухи, что она намерена покинуть Лиллехаммер»[585].
В статье, кроме прочего, утверждалось, что в Лиллехаммере она жила очень замкнуто и общалась в основном со своей близкой подругой Хеленой Фрёйсланн. Автор статьи высказывал предположение, что после возвращения домой из Дании Сигрид Унсет начнет паковать вещи. Многие газеты опубликовали статьи типа «Жизнь и труды в Бьеркебеке накануне отъезда в Осло». Одна из таких статей дошла до нее из бюро газетных вырезок и подлила масла в огонь — она вообще перестала доверять журналистам. Хотя по-настоящему ее волновали газетные статьи совершенно иного характера — тревожные сообщения из Германии.
