Сияние полностью

Универсальный ключ лежал в кармане. Он смотрел на дверь с жадностью, с какой наркоман смотрит на дозу, а все его тело выше пояса подрагивало и тряслось даже под теплой фланелевой рубашкой. Он чуть слышно напевал про себя нечто не имевшее мелодии.

А ведь он вовсе не хотел приходить сюда, особенно после случая с пожарным шлангом. Он боялся приходить сюда. Его пугала мысль, что он опять взял ключ, нарушив запрет отца.

Но он очень хотел прийти сюда. Любопытство

(сгубило кошку; осведомленность воскресила ее)

рыболовным крючком прочно зацепило его мозг, и в нем непрерывно звучало нечто вроде голосов сирен, которые ничем не возможно заглушить. И разве не сказал ему мистер Холлоран: «Не думаю, что здесь есть хоть что-нибудь действительно опасное для тебя»?

(Ты обещал)

(Обещания для того и дают, чтобы их нарушать.)

Он ухватился за эту фразу. Ему словно кто-то подкинул ее извне – вкрадчиво, соблазнительно, успокаивающе.

(Обещания дают чтобы нарушать мой дорогой ром чтобы ломать разбивать крушить размолачивать в щепки. ВПЕРЕД!)

Его нервное мурлыканье перешло в тихое фальшивое пение:

– Лу, Лу, иди ко мне, Лу, прыг-скок ко мне, Лу, до-о-о-рогая…

Разве не прав был мистер Холлоран? Не по этой ли причине он все же предпочел промолчать и позволить снегу сомкнуться вокруг них?

Просто закрой глаза, а когда посмотришь еще раз, ничего уже не будет.

И правда, то, что он увидел в президентском люксе, исчезло. А змея обернулась обычным пожарным шлангом, чей наконечник упал на пол. Да, да. Даже кровь в президентском люксе оказалась безвредной. Совсем старой. Она была оставлена там, когда он не родился, когда его еще даже в проекте не было. С ней давно покончено. Просто это как кино, которое способен посмотреть лишь ты один. А так не существовало ничего, ничего во всем отеле, что могло бы причинить ему вред. И если он хотел окончательно убедиться в этом, разве не следовало ему в первую очередь зайти в номер 217?

– Лу, Лу, иди ко мне, Лу…

(Любопытство сгубило кошку, мой дорогой ром, ром мой милый, осведомленность ее воскресила, вернула живой и невредимой, целехонькой от усов и до хвоста; угроза прошла мимо – она жива и невредима. Он знал, что все эти вещи)

(как страшные картинки в книжке, они не могут повредить тебе, но о боже)

(какие у тебя большие зубы, бабушка, или это волк в)

(костюме СИНЕЙ БОРОДЫ или СИНЯЯ БОРОДА в волчьей шкуре. ах, я так)

(рад, что вы спросили, потому что любопытство сгубило кошку, и только НАДЕЖДА все узнать привела его)

в этот коридор, где он осторожно ступал по ковровой дорожке с изломанными темно-синими джунглями. Остановился у огнетушителя, поднял наконечник шланга с пола и положил на отведенное ему место, а потом несколько раз пристукнул по нему пальцем, хотя сердечко все же билось учащенно, и прошептал:

– Ну давай, ударь меня. Ударь меня, дешевый хмырь. Ты ведь на это не способен, верно? Что? Не слышу? Не способен, потому что ты – всего лишь дешевый пожарный шланг. Только и можешь, что валяться здесь. Ну давай же, давай!

Он ощущал собственную браваду как легкое помешательство. Но ничего не произошло. В конце концов, это действительно был всего лишь шланг, кусок брезента с медной насадкой, который можно порвать на части и не услышать ни одного жалобного стона, не почувствовать никакого сопротивления, не увидеть, как он истекает на ковер какой-нибудь зеленой жижей вместо крови, хотя его и называли кишкой. Всего-навсего пожарной кишкой. А не мудрой башкой. Не бриллиантов мешком. Не змеиным брюшком… И вообще он торопился, очень торопился, потому что

(«я опаздываю, я так опаздываю», – сказал Белый Кролик).