Сила безмолвия полностью

Он сказал, что нагуаль становится проводником только после того, как дух проявит свою готовность быть использованным посредством какого угодно способа: от едва уловимого намека до прямого приказа. Таким образом, нагуаль не может выбирать себе учеников по собственному желанию или расчету. Но если однажды готовность духа открывается посредством знаков, нагуаль без особых усилий способен удовлетворить его.

— После целой жизни практики, — продолжал он, — маги, а в особенности нагуали, знают, получили ли они от духа приглашение войти в здание, открывающееся перед ними. Они уже научились подчинять намерению свои связующие звенья. Поэтому они всегда предупреждены, всегда знают, что припас для них дух.

Дон Хуан сказал, что прогресс на пути магов обычно является радикальным[8] процессом, цель которого — привести в порядок это связующее звено. У обычного человека связующее звено с намерением практически мертво, и маги начинают с такого звена, которое является совершенно бесполезным, потому что не отвечает на вызов добровольно[9].

Он подчеркнул, что для того, чтобы оживить это звено, магу необходима строгая, неистовая целеустремленность — особое состояние ума, называемое несгибаемым намерением. Принять то, что нагуаль является единственным существом, способным наделить несгибаемым намерением — это самое трудное в ученичестве магов.

Я возразил, что не заметил этой трудности.

— Ученик — это тот, кто стремится к очищению и оживлению своего связующего звена с духом, — объяснил он. — Когда звено оживлено, он уже не ученик, но до тех пор он, чтобы продолжать идти, нуждается в неистовой целеустремленности, которой, конечно, у него просто нет. Поэтому он позволяет нагуалю придать ему целеустремленность, но чтобы сделать это, он должен отказаться от своей индивидуальности. В этом и заключается сложность.

Он напомнил мне то, что повторял неоднократно: добровольцев не принимают в мир магии, потому что у них уже есть собственные цели, которые делают невероятно трудным отказ от своей индивидуальности. Если мир магии требует представлений и действий, идущих вразрез с целью добровольца, то он просто отказывается меняться.

— Оживление связующего звена ученика является самой ответственной и самой интригующей деятельностью учителя, — продолжал дон Хуан, — и немалой морокой для него. Конечно, в зависимости от личности ученика планы духа или невероятно просты, или представляют собой сложнейший лабиринт.

Дон Хуан заверил меня, что, даже если я сам думаю иначе, мое ученичество не было для него таким обременительным, каким для его бенефактора было его собственное. Он заметил, что у меня недостаточно самодисциплины, что очень пригодилось, тогда как он в свое время не имел вообще никакой. А его бенефактор — и того меньше.

— Разница здесь заметна в проявлениях духа, — продолжал он. — В некоторых случаях они едва заметны; в моем же — они были приказами. Меня подстрелили. У меня была пробита грудь, и я истекал кровью. Моему бенефактору необходимо было действовать быстро и уверенно — так же, как в свое время действовал его бенефактор. Маги знают, что чем труднее был приказ, тем труднее впоследствии оказывается ученик.

Дон Хуан объяснил, что одним из наиболее полезных следствий его связи с двумя нагуалями было то, что он мог слышать одни и те же истории с двух противоположных точек зрения. Например, история о нагуале Элиасе и проявлениях духа с позиций ученика была рассказом о трудном стуке духа в дверь его бенефактора.

— Все, что связано с моим бенефактором, было очень трудным, — сказал он и засмеялся. — Когда ему было двадцать четыре года, дух не просто постучался к нему в дверь, он чуть не обрушил ее.

Он сказал, что история, фактически, началась на много лет раньше, когда его бенефактор еще был привлекательным юношей из хорошей семьи в Мехико. Он был богат, образован, обворожителен и был харизматически сильной личностью. Женщины влюблялись в него с первого взгляда. Но уже тогда он был недисциплинированным, индульгирующим, ленивым во всем, что не приносило ему немедленного удовлетворения.

Дон Хуан сказал, что с таким характером и воспитанием, — а он был единственным сыном богатой вдовы, которая вместе с его четырьмя сестрами души в нем не чаяла, — он и не мог быть иным. Он мог позволить себе любую непристойность, какая только приходила ему в голову. Даже среди своих не менее распущенных приятелей он выглядел моральным уродом, живущим лишь для того, чтобы творить то, что считалось аморальным.

В конце концов, все эти излишества ослабили его физически, и он смертельно заболел туберкулезом — бичом того времени. Но эта болезнь не только не обуздала его, но привела к физическому состоянию, еще более усилившему его чувственность. И поскольку самоконтроля у него не было ни на йоту, он ударился в полнейший разврат, из-за чего здоровье его ухудшалось до тех пор, пока не осталось никакой надежды.