— Он хотел этого,— произнес Снегг серьезно,— вы лишь выполнили его последнее желание, не более того. Не вините себя в его смерти.
— Меня тяготит не то, что я совершила преступление,— отозвалась Мэри с горечью в голосе,— а то, что из жизни ушел человек, что был для меня единственной отрадой совсем недавно. Теперь я никогда не смогу разделить с ним горести и радости... Он единственный понимал меня.
Снегг печально улыбнулся – так, словно чувства Мэри были знакомы и ему.
— Нам нужно уходить. Пойдемте, госпожа, дальнейшее пребывание здесь принесет нам лишь неприятности.
Волшебница знала, что Снегг прав и не стала спорить с ним. Все еще нуждаясь в его поддержке, она стиснула в ладони пальцы Северуса в своей ладони, трансгрессировав вместе с ним к особняку.
— Сейчас вам необходим покой и сон,— сказал Снегг, увлекая Мэри к особняку,— я провожу вас до комнаты.
— Подожди,— остановила волшебница его, едва они оказались в особняке,— давай я сначала твои раны залечу. Но Северус лишь отмахнулся от нее, поморщившись досадливо:
— Не стоит беспокойства, это лишь пустяк.
Мэри укоризненно покачала головой, но спорить с Северусом по этому поводу не стала, замолчав.
Они прошли по лестнице, свернули в коридор второго этажа... навстречу им спешили двое из Пожирателей смерти, что увлекли Северуса за собой, сказав ему что-то об Эйвери. Снегг, в мгновение смертельно побледнев, рванул к своей комнате, оставив Мэри в одиночестве.
«Должно быть, Северус сейчас как зельевар не заменим»,— подумала волшебница, направляясь к своей комнате. Единственной ее мыслью после была мысль о сне – хотелось быстрее забыться и не ощущать той пустоты в душе, что появилась с уходом Кристиана.
Но мысль эта не претворилась в жизнь, оставшись для Мэри лишь несбыточной мечтой – этой ночью волшебница вообще не спала, беспрестанно видя перед собой ухмылки Тэдди и Брэдли и печальное лицо Кристиана. Она и не могла представить, когда обрывала жизни близких ей когда-то людей, что будет так жалеть об этом...
Уже утром Мэри, обессиленная бессонницей и грызущим чувством вины, забылась тяжелым сном – что почти сразу превратился в кошмар – кошмар, в котором она могла пощадить своих жертв, но не сделала этого. Разумеется, такой сон не принес ей ничего, кроме еще больших страданий и длился недолго, после окончания вернув волшебницу в реальность. Вина и раскаяние увеличились десятикратно, Мэри казалось, что теперь эти чувства будут с ней всегда, пока не заведут в могилу... Не было лишь боли от утраты близких – видимо, она уже успела смириться с этим, как смирилась с уходом родителей и бабушки из жизни, смирилась со смертью не родившегося, но такого желанного ребенка...
Горечь, владеющая существом Мэри, усилилась, когда она подумала в бессонном бреду, что единственная виновна в каждой смерти, что прошла вблизи от нее. Внезапно ей захотелось стать кем-то другим, кем-то, у кого нет ни сердца, ни души, кто не способен чувствовать. Малодушие захватило ее в один миг, но вскоре исчезло, как исчезает усталость после освежающего сна. Теперь лишь пустота и безразличие ко всему окружающему владело ею, и Мэри всю следующую неделю провела в своей комнате, не делая абсолютно ничего. Лишь лежала на кровати, глядя в потолок бессонными глазами, пребывая в некоей прострации, и совершенно ничего вокруг не замечала. Где она была и о чем думала, не было известно даже ей и впоследствии, когда она возвращалась в своей памяти к этому времени, сама не могла точно сказать, что же именно тогда с ней было.
Бывали и кратные мгновения возвращения в реальность – и тогда Мэри точно осознавала, что она сейчас в своей комнате. Но толку от этого было чуть – желания жить, что-то делать у нее не было, и она вскоре вновь впадала в оцепенение.
Но полностью из этой ямы безразличия и апатии Мэри вышла восьмого сентября – потому, что ее сова, сердито ухая, клевала волшебницу за пальцы, и довольно ощутимо, чуть ли не до крови. Поэтому-то Мэри пришлось встать и с полчаса вымаливать у своей любимицы прощение словами извинения и сожаления и совиными лакомствами. Но Герда, сердито отвернувшись, взлетела под самый потолок, усевшись на карнизе – там, где Мэри не могла ее достать. Волшебница почувствовала грызущее чувство вины – как она могла забыть о своей любимице?
Еще десять минут Мэри просила у совы прощения и та все же с большим недовольством спустилась вниз, впившись в глаза волшебницы укоризненным, немигающим взглядом.
— Прости меня,— произнесла Мэри вновь, с раскаянием в голосе,— теперь ты, наверное, улетишь – и больше у меня друзей не останется...
Герда улетать не стала, а вновь ущипнула волшебницу, но на этот раз гораздо ласковее. Мэри поняла, что сова простила ее и нежно прикоснулась к ней, лаская. И в удивлении застыла, увидев привязанный к лапке своей любимицы свиток пергамента. Осторожно отвязав пергамент, Мэри с любопытством развернула его, и, различив ровный почерк Кэт Мейнджен, приступила к чтению:
« Дорогая Мэри!
