Он заговорил про плантации, а Ясмин вспомнила последний разговор с Рианом. И одно это воспоминание мигом подарило крылья. Если кто-то может смотреть на тебя
– А мне кажется, тебе нужно было мое унижение и раскаяние, – усмехнулась она.
Гости уже начинали поглядывать в их сторону заинтересованно, и не хотелось, чтобы они услышали эти речи. А впрочем, почему и нет?..
– Это было справедливо. Если были наказаны мятежники за подобное преступление, то я должен был поступить таким же образом и с тобой. Я и так очень и очень мягок. На войне за покушение на жизнь казнили не глядя, Ясмин.
– Значит, считаешь, мы всё-таки не воюем?
И она улыбнулась, обнажив зубы, не сдерживая свою мстительную радость. Такую улыбку он хотел? Её личный демон, проклятое исчадие бездны, что пришло похитить душу. Ему нельзя верить. Нельзя.
– Вот так мне нравится гораздо больше. – Вальдер усмехнулся в ответ. – Тебе не идёт быть мрачной. И нет, это не война – благодари меня или своих духов, что она прошла мимо твоего дома.
– Как же назвать иначе твоё вторжение?
Ясмин снова почувствовала в груди клокочущие тучи гнева.
– Милосердие. Компромисс. Обоюдовыгодное предложение, которое спасает нас обоих: тебя от крови и убитых близких, а меня – от нужды снова браться за оружие и вызывать ненависть у всех вокруг.
И снова о чём-то ещё, мимолетно проскользнувшем в его душе, он умолчал.
Что ещё ему от неё нужно?!
Ясмин помедлила, задумчиво отвернувшись к гостям. И проговорила:
– Хорошо. Ты услышишь…
Ясмин подошла к сидящему в углу музыканту с банджо. Расступились вокруг гости, а после толпа замкнулась за ней снова полукругом чуть поодаль. Ясмин опустилась рядом с весёлым от всеобщего оживления Ивансом и скупо попросила:
– Сыграешь мою песню? Помнишь?..
– Конечно, госпожа. Только настроение у гостей не для неё, мне кажется…
– Тебе кажется, – ласково ответила Ясмин, не смягчая угрожающего выражения лица. – Я буду её петь – муж желает услышать мой голос.
– О, ему точно понравится, – понимающе кивнул Иванс и подмигнул: – Всё, что угодно для вас, госпожа. Ради вашего голоса и я бы пошёл на всё.
Ясмин коротко стукнула кончиками пальцев по деревянной ручке банджо и поднялась.
Мелодия начиналась медленно: так же, как и ночь вступала в свои права, прокрадываясь тенью от леса, за которым скрывалось солнце.
Банджо зазвучало чисто и звонко, его пронзительные острые ноты словно звенящий нож резали молчание замерших в ожидании гостей.
Вальдер остался стоять у стены, у которой они разговаривали, и в задумчивом ожидании скользил по Ясмин взглядом. Но она не стала отвечать ему, а отвернулась к окну: так было проще.
За чуть запылённым окном виднелась кромка леса, неподвижными статуями рисовались силуэты кипарисов, а по тёмному небу разливался тусклый ещё свет звёзд.
Ей нужно было только вспомнить мелодию старой песни и взять первые ноты. Ясмин пела низким и иногда чуть хриплым голосом, раньше считая его грубоватым, ведь все знатные дамы должны были петь утончённые романсы высоко и тонко, как в столице. На это, опять же, была своя мода.
Но Ясмин пела только то, что ей было близко к сердцу.
И даже отец в такие минуты одобрительно склонял голову: он видел, как чутко реагировали все окружающие, особенно мужчины, когда она начинала петь. И будто только это примиряло его с дочерью, только тогда он, оглядываясь вокруг, молчаливо признавал: да, она моя наследница, да, я ею горжусь.
Переживи эту боль. Оставайся искренним. Не позволяй отравить себя целиком. Капает солнце, в мир проливаясь бликами. Грани реальности зыбче горячечных снов.
Ясмин прикрыла глаза, слушая собственный голос. Чуть дрожащий в начале песни, тихой и медленной, он постепенно крепчал и набирал силу. Исчезло всё остальное, осталась лишь рвущаяся из груди песня.
Самые рваные раны наносятся близкими В праведном гневе, в битвах с самим собой. Мы остаёмся брошенные и безликие. Гулкое эхо в ответ – Эй! Кто-нибудь живой?
Ясмин сжала руки, с силой прижала локти к животу и ощутила, как резонирует с миром её голос, разливается звонкой, пронзительной до боли песней по залу, задевает всех слушателей.
Нет ничего. Осыпается память под пальцами. Ты остаёшься израненный и пустой. Солнце течёт сквозь тебя, в этот мир проливается. Цельный, опять настоящий и очень живой![1]
Эту песню она никогда не исполняла прежде на публику. Она сочинила ее сама, много лет назад. Думала, что забыла, но нет. И сейчас страстно захотелось спеть – плевать, что о ней подумают, она поёт не про них, а про него. Ясмин вложила в последние строки всю душу, выплеснула без остатка, и будто потоком энергии её унесло в бесконечное ночное небо.
Прозвенели последние звуки банджо, мягко перебрал струны Иванс, тихонько стукнул по корпусу, и наступила тишина. Мгновение Ясмин так и стояла лицом к окну, не открывая глаз, а под ресницами вдруг ощутились слезы. В гостиной растерянно захлопали, сначала тихо, потом поддержали все собравшиеся. Ясмин поморгала, прогоняя влагу с глаз, и резко обернулась.
