Смотрите, что он делает с одним из символов голландской породистости и процветания – коровой. На картинах светских художников вроде Альберта Кёйпа, откормленные коровы служат стильным аксессуаром породистых всадников на ухоженных жеребцах. Коровы щиплют траву, послеполуденное небо приобретает золотистую лучезарность. Пасторальная сцена полна прилизанного очарования и радует душу землевладельца. А теперь посмотрите на быка, написанного Рембрандтом: художник превращает его в сырое мясо, он, подобно мяснику, вскрывает тушу мастихином, выставляя на обозрение ребра, сухожилия и свисающие жировые массы. Ноги животного-мученика связаны и вывернуты, вся туша измазана кровью. «Ешьте мою плоть!» – бросает нам в лицо зарезанный. Нидерландские художники и за сто лет до Рембрандта изображали лавки мясников, но не с такой кровожадностью. Похоже, Рембрандт находил злорадное удовольствие в том, чтобы ткнуть преуспевающих сограждан носом в неприукрашенную реальность. Они, понятно, свой нос воротили.
Туша быка (фрагмент). 1655. Холст, масло.
Лувр, Париж
Однако у Рембрандта оставались преданные поклонники как среди заказчиков, так и поэтов, восхвалявших его бескомпромиссный натурализм. В моде были пейзажи, полные утонченной величественности, с беспечными всадниками под безоблачным небесным куполом. Рембрандт упрямо писал пасмурные зимние сценки с широкими юбками, сабо и собаками на пробирающем до костей морозе, словно на дворе все еще были 1620-е годы. Ню считалось приличным, если женщины принимали поэтические итальянизированные позы, Рембрандт же изображал их в «антипозах», с полусвалившимися чепцами и полуспущенными юбками – так что это были просто полуголые голландки, пытающиеся согреться у родного очага. Художники любили позировать на автопортретах в джентльменском платье – он изображает себя в грубой коричневой блузе, с руками, вызывающе засунутыми за пояс. Одежда на нем довольно поношенная, а взгляд спрашивает, какое нам до этого дело.
И все же Рембрандт не стремился нарываться на неприятности. Долги росли, закладные на дом вовремя не оплачивались, и поправить это можно было только хорошими гонорарами. Но как минимум однажды – на картине, заказанной сицилийским коллекционером синьором Руффо, – Рембрандт передал смешанные чувства художника, находящегося под покровительством патрона. Это был «Аристотель с бюстом Гомера» (с. 180). Сверкающая золотая цепь написана такими густыми мазками затвердевшей желтой и белой краски, что изображение становится выпуклым; с цепи свисает медальон с портретом Александра Македонского, покровителя Аристотеля. Цепь, конечно, знак высокой чести, но вместе с тем и оковы, требующие выполнения обязательств. Неудивительно, что Аристотель глядит на слепого Гомера с двойственным, немного грустным выражением. Ведь Гомера, согласно легенде, тоже с презрением отвергали, так что он был вынужден просить милостыню и выжил только потому, что ему разрешили преподавать. Проступок Гомера якобы заключался в том, что его эпическая поэзия обращалась к чувствам с грубой прямотой и потому оскорбляла слух. Идея картины выражена в прикосновениях. Одной рукой Аристотель перебирает звенья цепи, символа своих проблем, другой касается головы Гомера, центра художественного воображения его кумира. Техника художника, пастозные мазки густой краски на рукаве одеяния говорят о том, что он хотел написать картину в «гомеровском стиле», сделать ее физически ощутимой, воздействовать на чувства зрителя.
Картина противопоставляет грубую музыку архаики утонченной изысканности классицизма. Рембрандт послал сицилийскому коллекционеру второй вариант работы, где слепой Гомер, окутанный трагическим золотым ореолом, обращается к ученикам; его невидящие глаза черны, а рот приоткрыт, что очень напоминает автопортрет художника, написанный в самом начале его творческого пути. Руффо отказался платить за картину на том основании, что она якобы не закончена. Рембрандт с возмущением написал в ответ, что, судя по всему, в Мессине не имеют представления о том, что такое искусство. Кто действительно был слеп, так это заказчики и критики.
Разорение надвигалось медленно, но неотвратимо. К середине 1650-х годов Рембрандт лишился расположения сильных мира сего. Долговые расписки переходили от терпеливых и снисходительных друзей к нетерпеливым и безжалостным кредиторам. Многие высокопоставленные лица в Амстердаме хотели получить свои деньги, пока еще была надежда вернуть их. В глазах общества он был несговорчивым и ненадежным старомодным художником, пережившим свой талант и, как выразился один из высокомерных критиков после смерти Рембрандта, пишущим словно не красками, а жидким навозом. Не в состоянии платить по закладным за дом, Рембрандт надеялся на какое-то спасительное чудо, но чуда не произошло. В 1656 году он окончательно увяз в долгах и был вынужден пройти унизительную процедуру банкротства и передать свою собственность кредиторам, которые имели право продавать ее на аукционе.
Аристотель с бюстом Гомера. 1653. Холст, масло.
