Сила искусства полностью

Таким образом, добро и зло были зафиксированы, урок революционной добродетели преподан. Но художник хотел, чтобы образ Марата вышел за рамки сиюминутной детализации и остался жить вечно. И ему действительно каким-то образом удалось, сохранив подробности, характерные для данного момента, изобразить его как судьбоносный не только для Франции, но и для всего человечества. Там, где это было возможно, он устранил все лишнее. Не осталось ни карты Франции, ни перекрещенных пистолетов, ни тем более написанного на стене огромными буквами девиза LA MORT. Вместо этого Давид со всей возможной деликатностью (подобно Рембрандту, он мог писать не только грубо и жестко, но и тонко, легко) наложил такой тонкий слой краски, что стена, кажется, тает в воздухе, открывая бесконечное пространство, вечность, к которой Марат-мученик теперь принадлежал. А самодельный письменный стол одновременно приближает зрителя к Слуге Народа, новому Иисусу, и создает барьер между ними. Давид хочет сказать, что Марат, подобно первому Спасителю, существует в одно и то же время и как часть каждого из нас, и самостоятельно, как обычный гражданин, – и как бессмертное революционное божество. Давид скрупулезно и любовно выписывает текстуру древесины, отдавая дань апостольской простоте павшего героя и словно говоря ему прощальное товарищеское слово. Подпись художника и революционная дата, поставленные рядом с именем Марата, – это такой же демонстративный братский жест, как руки Горациев-сыновей, обнимающих друг друга за талию.

По прошествии двух с лишним веков трудно представить, что значила эта картина для французов на втором году Республики, – и не в последнюю очередь потому, что при всей своей сенсационности культ Марата длился не очень долго. Ныне картина упрятана в плохо освещенном углу современной пристройки Королевского музея изящных искусств в Брюсселе. Будоражащая живописность священной бледности Марата и зеленого сукна, покрывающего ванну, а также несравненная реалистичность кровавой воды блекнут в безжалостной полумгле, так что рассыпа́вшиеся картине комплименты, восхвалявшие ее магию и способность околдовывать зрителя, теперь кажутся сомнительными. Но стоило телевизионным софитам озарить полотно холодным светом, как величественный монстр словно прорычал из своего темного убежища и предстал во всей своей гипнотической силе. И это не риторическая фигура. Картина издает какое-то неземное гудение, а густые мазки, кажется, вибрируют, и, если достаточно долго не отводить от них взгляда, призрак зарезанного святого начинает раскачиваться, вылезает из ограничивающей его рамы и плавает в воздухе. Вы скажете, это безумие? Безусловно. Но почему бы вам не сесть в поезд «Евростар» и не проверить самим?

Какая-то межпланетная аура этой треклятой картины захватывает тебя, и необходимо немалое волевое усилие, чтобы стряхнуть колдовство, ущипнуть себя и проговорить несколько раз: «Этого не может быть… Этого не может быть…» Разумеется, не может. Это просто преображение параноика, для которого не было большей радости, чем разоблачить и затащить на эшафот не только явных предателей, но и всех несчастных, которые остались от старого режима и, как ему казалось, преследовали его лично и притесняли Францию, – старых придворных с трясущимися щеками, изнуренных бывших фавориток Людовика XV, художников, которые совершили ошибку, служа двору и дворянству, и, в отличие от Давида, не сумели вовремя эту ошибку осознать; адвокатов, гвардейских офицеров, аббатов, монахинь, моряков, актеров и бесчисленных обывателей, по неосторожности провозгласивших в таверне тост в честь короля, а также бродяг, проституток, цветочниц, сапожников, могильщиков, конюхов, грумов – всех и вся, чьим единственным преступлением было происхождение, неучастие в революционных действиях, пассивность, чувство самосохранения, изменническая неспособность понять, что жизнь – это политика.