Сила искусства полностью

Теперь в задачу Давида входило придать надлежащую форму всей жизни республиканцев, от колыбели до могилы. Он создал inter alia[11] костюмы для республиканских судей и законодателей, исполинскую статую Геракла, олицетворяющую французский народ, и занавес оперного театра, изобразив на нем того же Геракла на колеснице, за которой шествуют разнообразные мученики, включая Марата. Кроме того, он организовал четыре всенародных праздника. Для праздника Единства он создал четыре скульптурные группы. Одна из них находилась на месте Бастилии и включала «Фонтан возрождения» в виде фигуры египтянки, из чьих пышных грудей бил фонтан чистого молока свободы. Самым помпезным был праздник Верховного Существа, во время которого Робеспьер поджигал картонную фигуру «Атеизма», и, когда она сгорала, взорам открывалась статуя «Разума». На Марсовом поле, в том месте, где сейчас стоит Эйфелева башня, двести тысяч зрителей наблюдали за тем, как Робеспьер поднимается на сооруженную Давидом «Гору» под пение сводных хоров девственниц. Копии «Смерти Марата» между тем распространялись в покоренных провинциях Франции. Горячие сторонники республики давали имя Марата своим детям, города переименовывались в честь погибшего Друга Народа.

В конце концов Давид пал жертвой своей ретивости. Искусственность все более претенциозных праздничных церемоний, доходившая чуть ли не до мании величия, стала раздражать наиболее прагматично мыслящих членов Комитета общественного спасения, особенно в связи с надвигающейся европейской войной. Они считали, что Робеспьер и его клика, в которую, безусловно, входил и Давид, злоупотребляют чрезвычайными мерами, уничтожая всех, кто, по их мнению, прохладно относится к мессианской диктатуре и кого они подозревают в недостатке лояльности.

С неизбежностью наступил день, когда Робеспьеру был нанесен упреждающий удар и он, не веря своим ушам, услышал в Конвенте в свой адрес фатальный обвинительный приговор hors de la loi («вне закона»), который он сам столько раз выносил другим. Давид, словно громом пораженный, поднялся на ноги и, заикаясь, произнес фразу, подсказанную его картиной «Смерть Сократа», которую он написал для обезглавленного впоследствии месье Трюдена. «Робеспьер! – воскликнул он. – Если ты выпьешь эту чашу с цикутой, я выпью ее вместе с тобой».

Но разумеется, цикуту он не выпил. На следующий день Робеспьер ошеломленно выслушал в Конвенте обвинения, а затем вместе с его ближайшими помощниками был арестован и препровожден в тюрьму, где пытался покончить с собой, но прострелил лишь челюсть. Давид в этот день блистал своим отсутствием, сославшись на недомогание. Ему удалось избежать гильотины, и он не слышал, как кричал Робеспьер, когда палач сорвал кровавую повязку с его челюсти, чтобы она не мешала лезвию аккуратно проделать свою работу.

Враги Давида оживились. Через пять дней после казни Робеспьера Конвент заклеймил его как «тирана искусств» и предателя. Он попытался произнести, заикаясь, какие-то слова в свою защиту, но никто не мог разобрать их. Видели только, что холодный пот насквозь пропитал его рубашку и капал на пол. Все забытые страхи вновь охватили его. Сначала он содержался в здании, где некогда заседали Генеральные откупщики и где у Лавуазье был свой кабинет. Затем его перевели в Люксембургский дворец, в котором незадолго до этого вместе с другими вершил суд граф дʼАртуа. И там с травмированным душевно мастером театрализованных революционных празднеств свершилось очередное перерождение, заставившее его покончить с политикой. На допросах он, естественно, признавал себя виновным лишь в наивности, заявляя, что его сбили с пути истинного злые и хитрые люди, чей деспотический характер он не сумел распознать. «Сердце мое было чисто, – говорил он, – только голова работала плохо». Да, он был членом Комитета общественной безопасности, потому что видел в этом свой патриотический долг, но прилагал все усилия к тому, чтобы спасти от гильотины невиновных – в том числе и некоторых художников, ныне обвиняющих его. Однако хорошим оратором он так и не стал и потому более красноречиво высказал свое оправдательное слово в виде еще одного автопортрета, на котором выглядел страдающим честным человеком.

Автопортрет. 1794. Холст, масло.

Лувр, Париж