Давид написал картину за три месяца – удивительно короткий срок для произведения столь феноменальных достоинств, особенно если учесть, что художник параллельно с этим планировал и организовывал грандиозные трескучие революционные празднества, призванные заменить церковные обряды. 14 октября картина была выставлена на обозрение во дворе Лувра (в котором у Давида была своя мастерская, как и при бывшем короле). Два дня спустя Марию-Антуанетту провезли по рю де Риволи к месту казни. Повозка проезжала мимо домов с балконами, откуда женщины плевали бывшей королеве на голову. Она не обращала на это внимания. Наблюдая за ее проездом, Давид сделал мгновенный набросок женщины, которая в большей степени, чем ее муж, стала в глазах публики олицетворением всех пороков монархии: расточительности, потакания своим прихотям, спесивости, похоти. Революционная пропаганда описывала Марию-Антуанетту как злобную ненасытную Мессалину, полупроститутку и полугарпию; прокурор во время суда над нею утверждал, что она учила своего маленького сына причинять вред своему организму, чтобы ослабить его и не подвергаться республиканскому перевоспитанию. Давид умел рисовать карикатуры – он изображал в сатирическом ключе англичан и их короля Георга III, – но сделанный им в это утро набросок не был шаржированным, он был одновременно и лучше и хуже, чем карикатура. Это было полной противоположностью канонизации Марата, холодным и бесстрастным изображением изможденной развалины, в которую превратилась бывшая красавица. В рисунке проглядывает злорадство, но он также отдает Марии-Антуанетте должное, показывая, с каким достоинством и вызовом она держится.
Представляя «Смерть Марата» в Конвенте месяц спустя, Давид, презрев свое заикание, произнес речь. «Все граждане, весь народ мечтает снова увидеть своего верного друга. „Давид, – кричат люди, – возьми кисть, отомсти за нашего друга, за Марата!“ Я услыхал глас народа. Я подчинился ему». Речь была встречена восторженными аплодисментами, картину повесили напротив портрета Лепелетье. Постановили отпечатать тысячу репродукций для всех департаментов Франции, а останки Марата, по предложению Давида, захоронить в Пантеоне рядом с могилой Вольтера.
Людовик XVI показывает конституцию своему сыну, дофину (эскиз). 1792. Карандаш.
Лувр, Париж
Королева Мария-Антуанетта в пути на казнь. 1793. Бумага, перо, тушь.
Национальная библиотека, Париж
К этому моменту революция превратилась в военную диктатуру. Робеспьер заявлял, что в связи с убийством Марата и необходимостью подавлять мятежи в южных и западных провинциях надо установить во Франции не конституционное, а «революционное» правление. Иначе говоря, защита свободы требовала создания военно-полицейского государства. Республиканская конституция, в соответствии с которой действовал Конвент, была отменена «до наступления мира». Страной правил исполнительный Комитет общественного спасения, установивший драконовские порядки и присвоивший такие неограниченные права реквизировать собственность, проводить мобилизацию и карать, какие и не снились монархам. «Закон о подозрительных» лишал людей, представших перед Революционным трибуналом, права на какую-либо защиту. Расследовал их дела и выносил свое суждение Комитет общественной безопасности. Жак Луи Давид был членом этого комитета.
Многие из его знакомых по прежней жизни – супруги Лавуазье, художник Юбер Робер, Барнав и другие – предстали перед комитетом и были осуждены. Робер (который выступил впоследствии с обвинениями против Давида после его падения и специализировался на изображении руин, в том числе сносившейся Бастилии), оказавшись в тюрьме, сделал ряд очень красивых меланхолических набросков, описывавших жизнь за решеткой. Но у Давида, ставшего одним из ближайших помощников самого Робеспьера и фактически комиссаром по культуре перерождающейся Франции, были теперь более важные дела, нежели занятия живописью. Правда, он создал еще один назидательный образ мученика – портрет тринадцатилетнего Жозефа Бара́, убитого роялистами во время Вандейского мятежа. Когда мятежники приказали мальчику отдать им лошадей, Бара крикнул в ответ: «Хрена вам, а не лошадей, долбаные ублюдки!» – но Робеспьер с Давидом отредактировали это высказывание, перефразировав его как «Да здравствует Республика!». Давид внес также живописно-редакторские поправки, изобразив Бара в виде юной обнаженной фигуры непонятного пола, устремленной, подобно Марату, куда-то в вечность.
