— Добра тебе, Сила Медведь, — подошла к нему женщина с красными от слёз глазами. — Садись. Помяни наших деток и друзей.
— Благодарю, — пробасил Медведь и присел туда, куда указывала женщина. Ему тут же поставили чистую тарелку, женские, заботливые руки наложили картошки и мяса. Сунули под нос кутью. Сила съел ложку. Мужики налили в стакан.
— Пусть костры освещают им темноту, а звёздная дорога будет светлой, — сказал Медведь и выпил всё до дна. И другие тоже выпили, женщины всхлипнули, мужики вздохнули. Некоторое время в горнице стояла тишина. Сила с трудом закусывал. Хорошо, что ухватил нарезанных с луком и горошком солёных огурцов. Если бы сунул в рот мясо, то точно бы подавился.
Нарушила тишину выбежавшая откуда-то из боковой двери женщина, она несла две огромные чашки. Над ними поднимался пар. Медведь учуял солянку. Хозяйка двора поставила их на разных столах, забрала пустые. Тут же встали из-за столов ещё две женщины, но она приказным тоном сказала сидеть.
— Сама управлюсь, — рыкнула властно она и убежала.
Кощей пробежал пальцами по струнам.
— Ну что же мы сидим, как на похоронах, добры люди?! — вопросил он, вставая.
— Дык мы и есть на похоронах, добрый человек, — ответствовал ему кто-то из-за столов.
— А ежели мы на похоронах, то чаво ж не плачем, добры люди? — продолжал скоморошить Кощей, трогая струны ловкими пальцами.
— Дык все слёзы ужо выплакали, мил человек, — ответил ему другой голос.
— А ежели выплакали, то по что ж не смеёмся, добры люди?
— Дак, как можно смеяться, мил человек. Мы ж на похоронах.
— А ежели на похоронах, то что ж и смеяться нельзя, добры люди?
— Дак грех же то, вроде как, добрый человек.
— А нет такого греха, как смех, добрые люди. Даже если горе, давайте посмеёмся, чтобы им зажечь костры в той тьмущей темноте, в коей они сейчас прибывают-ты в ожидании, када им явится звёздная их дороженька, что уведёт их кудась неведомо-то, но всяко в иной мирок, а может и в энтот-ты наш. Давайте будем смеятьси и пусть они смеются с нами тоже, и смотрят на нас и радуются за нас. И пусть пути их будут гладкими, а миры, кудась приведут их дороги, чистыми и добрыми, светлыми и тёплыми, яркими и пушистыми.
И Кощей забрынчал мелодию и тут же громко заголосил:
Люди смеялись пока что с натугой, но уже смело хлопали в ладоши, кто-то даже привстал и стал притопывать на месте. Сила, пока вновь не наступила жуткая тишина, быстро слопал то, что ему наложили в тарелку и с удовольствием наложил себе только что принесённой хозяйкой солянки. Ох, как любил он солянку! Рядом кинул четыре картошины и три куска сыра. Затем собрал с тарелочки всё сало, что оставалось, притянул пару кусков белого хлеба и два куска чёрного. Положил рядом с тарелкой полголовки лука и два зубчика чеснока. Ох как же он хотел жрать!
— Пошляк! — кто-то выкрикнул смеясь. Люди начали посмеиваться громче, более веселее.
— Остынь, Бурьян, — крикнул женский голос. — Не хошь, не слухай.
— Да отчего же не хочу. Хочу.
Тут Скоморох заиграл на домре громче, заставляя людей замолчать и слушать его дальше.
Здесь Кощей сделал вид, будто застал кого-то за пошлым делом, скорчив рожу и чуть ли не сгрызая свои пальцы. Кто-то прыснул так, что аж захрюкал и запищал. Этот смех заставил людей посмеяться уже более открыто и свободно. Медведь вдруг подумал, как можно смеяться на похоронах? А потом вспомнил, как сам смеялся, стоило только похоронить кого-то из товарищей. Это нервное. Это всё для того, чтобы мёртвым лучше было уходить в другие миры. «Я могу в богов не верить, но в души я буду верить всегда», — вдруг подумал Сила.
— Так вон тож моя жена! — закончил громко Скоморох и топнул ногой, проявив гнев мужа, застукавшего свою жинку в кустах за неприличным делом с соседом, а может с кем и чужим.
— Только посмей мне… — кто-то пригрозил кому-то кулаком, однако женский голос, наполненный лёгким возмущением и властью, громко крикнул:
— И что тогды будеть?
— Зря ты так, Иван. Это ж када мы суваемся, совсем другое, а када они нам не дают, это уже глобализация, мать хиё так.
— Что за пошлость?! — вскрикнула другая баба, перекрывая всеобщий хохот.
— Скоморох, продолжай.
