На втором этаже на лестничном пролёте столкнулся с дочкой хозяина. Звали девчонку Беляна. Медведь сразу же вспомнил красотку, с которой столкнулись в Оконце близ Стеклянного Костяка. Дочка Златовласы и Авдея была не так красива, но очень мила. Ей было не больше двадцати, она постоянно улыбалась, бегала, как заведённая, с любопытством всматривалась в каждого и очень любила истории, что рассказывали вестники с дороги. Сила сложил о ней мнение только лишь за вчерашний вечер.
— Ой, а дядя Скоморох пошёл к тёть Полине, — затараторила девушка, неся комок смятого постельного белья, чтобы замочить, а потом постирать. По дороге решила Медведю поведать, где его товарищи, чтобы не искал. Хотя Сила её об этом не спрашивал. — Она вам кстати одёжу принесла новую. У неё дядь Миша вот как семь лет поехал на заработки и пропал, никто не знает, где он. А она всё ждёт, одёжу ему шьёт. Она хорошо шьёт. Дядь Миша тоже был большим. Хоть и лис.
Беляна остановилась внизу, в небольшом холле, из которого вело несколько дверей. Одна в подклеть, другая в горницу, третья в малую горницу, четвёртая вроде как на кухню.
— Он понёс ей свой тулуп, я постирала его, но там надо бы заштопать, — продолжала она, не ожидая от Медведя ответов. — Вот тёть Поля и предложила дядь Кощею помощь. А ваши вещи я тоже постирала и тулуп ещё не высох. Его тоже надо бы заштопать, но то мама вечером сделает. А упырята во дворе с Жоркой и Стёпкой играют и с щенятами. Зойка аж шестерых принесла, дурёха, — продолжала она доклад. — Вы загляните на кухню, прежде чем в горницу идти, скажите маме, что завтракать будете. Но сперва к бабушке зайдите. Вы же знаете где. Бабушка сказала, что знаете. Она хочет вам что-то сказать.
Затем тараторочка кивнула головой, как смогла, из-за огромного кома постельного белья, и шмыгнула в ту дверь, что вела в подклеть. Медведь постоял немного, переварил информацию и направился обратно, к лестнице, чтобы скользнуть под неё и стукнуть в небольшую, спрятанную там дверь.
— Садись, Медведушка, — указала на табурет, что стоял посередине маленькой комнатки бабуля. — Косы тебе буду плести, — хрюкнула старушка, то ли кашлянула, то ли посмеялась. Сила не стал сопротивляться. Присел, растрепал и так распущенные волосы, упавшие на спину, руки и грудь русой волной с заметной проседью. Бабуля взяла гребень.
Сила и не помнил, когда ему в последний раз волосы заплетали. Кажется то было в одном из походов, в их отряде затесалась девушка, не так уж и красива чтоб, но очень добрая душа. Так она плела всем. Плела и пела, и как-то хорошо на душе становилось. И не ведьмой была, а простой бледной колдуньей. Плела хорошо, тонкие пальчики прохаживались по гриве, будто перебирая каждую волосинку, массировали голову и только потом начинали плести. Стыдно, но Сила не помнил, как звали её. Ранили как-то, Лучезар еле успел залатать ей дыры в груди, удержать головку, что повисла на коже и сохранить ей жизнь. После этого оставили её в ближайшем городке, хотя она просилась дальше с ними. Но дальше их ждал древний город, а в том городе, помимо засевшей мелкой хвори, нашлось три Греха. Хорошо, что она не пошла. Может сейчас где плетёт своему мужу косы и забыть забыла про них, как, впрочем, и они про неё.
У бабули были старческие скрюченные страшные пальцы. Они дрожали и сама бабуля слегка подрагивала от старости. Но она стояла за спиной у Медведя, хрупкая и маленькая, крепко держала деревянный гребень с выжженными на нём символами и чесала сверху вниз — мягко и плавно, будто и не коклатился тяжёлый, уже не такой густой, но ещё добрый волос Могильщика.
— Дорога будет у тебя долгая, Медведушка, — вдруг заговорила бабуля, откладывая гребень и разглаживая длину волос уже ладонями. — Дальняя. Опасная. Витая-перевитая, Медведушка.
Бабуля взяла лежавший на кровати красный толстый шнурок — хлопковую нить скрученную из нескольких нитей. Затем поддела пальцами немного волос и принялась вплетать шнурок, продолжая уже шептать. Она сплетала шнурок с волосами, иногда затягивая узлы. Затем остановилась, с трудом взяла из чашки гранитную бусину, начала вдевать в шнурок:
— Может весна придёт, а ты будешь всё в дороге, а может и лето. И будешь в дороге любоваться цветами, но даже мои глаза, Медведушка, не видят когда закончится твоя дорога и к чему она приведёт.
Потом вновь зашептала, продолжая вплетать шнур и вязать на нём узлы.
Сила не стал спрашивать у старушки ничего: ни про сына, ни про бога, ни про Кощея, ни про упырят… Меньше знаешь, больше спишь, а слетевшие с языка слова, не перепишешь уже никак. А если не сказать, так может и дорога свернёт куда прочь от опасности. К чему будить лихо, пока оно тихо. Ведьма же сама знает, что можно говорить, а чего нельзя. Поэтому Сила и молчал.
