— Ух и хороша, Беляночка, — зашептал Кощей, терпевший всё то время, пока стражник Оконца указывал им дорогу до свободных комнат, при этом щурился в лучах дневного солнца. Когда они прошли двор и вошли в казарму, свернув прямо к лестнице, тогда-то Скоморох и заговорил. — Такая красивая, — показал он грудь упырицы, и конечно же, промахнулся с размером, но лишь в большую сторону. — Такая молочная. Я бы утоп в этом молоке с огромным удовольствием, забылся бы и знать бы не знал, какой на дворе день и что там твориться на границе Славорусии нашей великой.
— Хороша, — решил поддержать брата Сила, при этом морду такую состряпал, будто про кисляк какой говорил. Не хотел он обсуждать прелести Чаровницы, да вот язык за зубами сдержать не удалось. За спиной топали молча Ворона и Апанас, большими глазами смотрели по сторонам, но не упускали ни одного слова.
— А губки какие. Небось, слаще малины. А глазоньки. Да так посмотрела на меня, я аж чуть из штанов не выпрыгнул. Зашевелилось у меня всё, брат Медведь, всё, что может шевелиться у мужчины, когда на него смотрит такая божественная красота… — вещал жарким шёпотом Кощей.
— Ну хватит, — буркнул Сила, смущаясь, и Кощей, вздохнув удручённо, замолчал. — Не трави душу. И сердце не рви, брат Кощей.
Скоморох тихонько завыл, играючись, а затем сказал:
— Сегодня же сложу об ней балладу. Такая красота… — со вздохом повторил он, не зная, какими ещё словами описать Беляночку.
— Замужняя, — пригвоздил Медведь, и Кощей, покривившись, с ним согласился.
Оказавшись на третьем этаже на узком лестничном пролёте, они толкнули дверь, что вела в длинный коридор и переступили невысокий порог. Денщик, сидевший на табурете и листавший большой справочник и что-то записывавший в тетрадь, сразу же указал им на двери, что находились в конце не длинного коридора. Затем ткнул на дверь, за которой был туалет, а рядом ванная. Монотонно забубнил что с восьми утра до девяти вечера работает столовая, перелистнул, не спеша, лист справочника и продолжил вчитываться в иностранные слова. Сила распознал монгольский.
Вечером, после сытого ужина, Скоморох принялся латать свой драгоценный тулуп. Изнутри он был отделан овчинной шерстью, а внешняя сторона из дублёной, мягкой кожи. Поверх кожи были нашиты яркие лоскутки. Кощей сам чинил свой тулуп. В сумке у него всегда была коробочка с прочными, капроновыми нитками, несколько больших, толстых игл с продолговатым ушком. Ножнички — маленькие и побольше. Напёрсток, булавки. Кусочек мыла, баночка с жиром и масляная ручка. Она имела широкий стерженёк и заправлялась любым растительным маслом. Обычно грамм двести Кощей хранил в специальной бутылочке, что лежала тут же, замотанная в тряпицу. Сверху масляной ручки был клапанок, на который принято было нажимать пальцем, чтобы выпустить из стержня каплю масла. В другой коробочке у него хранились яркие и разного размера лоскутки и тряпицы. Их ему отдавала за поцелуи и ласку Танька Тканщица. Беря в руки ножнички, Скоморох аккуратно распарывал нитки, убирал грязный или же рваный, уже непригодный лоскуток. Затем заправлял в иглу нить, прочерчивал мылком линию и пришивал новый тканевый клочок. Всё это Кощей делал медленно, тщательно и осторожно, дабы не повредить любимую одежду. Отнимало это много времени, потому в такие моменты Кощей никуда не торопился.
— Что думаешь о Красавчике? — вдруг спросил Скоморох.
— А что я о нём думаю? — буркнул Сила, ощущая, как усталость, сытость и комфорт морят его. Кровать хоть и была узкая, однако матрац заправленный пахнувшей хлоркой простынёй, пуховое одеяло с пододеяльником так и манили расположиться на них. — Расстались много летов назад, кажный пошёл своей дорогой. Таким был уговор.
— И клятва ещё была, что ежели беда вдруг какая настигнет одного из нас, то письмецо обязательно с вестником прислать, чтобы знать, и ежели что помочь в беде-то, — отозвался Кощей, проталкивая иглу в крепкое, пусть и мягкое, дублёное основание.
— Ты ж Княжича знаешь, он сам себе на уме, — говорил Сила, а внутри всё переворачивалось. Он помнил эту клятву, и помнил, как побратим Чёрный Бык, упрямо брал с Лучезара ещё одну клятву: что ежели тот попадёт в беду, то обязательно даст клич остальным братьям. И всё не потому, что у Лучезара вечно было проблем выше крыши, а потому, что он всегда решал свои проблемы сам. А это братьев не устраивало.
— Упыряка он бледный, — буркнул не зло Кощей. Лучезара и многих упырей считал товарищами, если те бились с ним плечом к плечу, но всё равно недолюбливал. Как и они его. — Но мог бы и сообщить, что его заточили.
— Считаешь, он их не пил?
