— Да кто ж его знает, — Скоморох коротко пожал плечами, вытягивая иглу и аккуратно отводя руку, чтобы ненароком нитка не запуталась. Стежки у Кощея получались аккуратные и красивые. Вот прям вышивальщица. Однако только тулуп свой и латал, а пуговицу толком пришить и не мог. — Лучезар Княжич у нас странный. Много прозвищ, родители князья, весь из себя аристократ и благородный. Кровавый. Не только кровищу хлещет, как свинья помои, но и рубить любит направо и налево. Помнишь, рассказывал, что до пятидесяти годков, прежде чем уснуть, странный мир видел. Глаза его были перевёрнуты. Плёл не весть что… Однако слушать было приятно. Умеет, стервец, говорить. Может что у него там в голове в тот момент, когда он в древний город шёл или же пришёл в него, и повредилось.
— Может и повредилось, — сонно и задумчиво повторил Медведь, складывая в дорожную суму перебранные вещи.
— И на Графиню напал, — продолжал Скоморох. — Это ж немыслимо. Чтобы он причинил вред правителю… Это же предательство. А брат Лучезар предателем никогда не был. И никогда не будет. Я в него верю. И скажу тебе, брат Сила, так: бред всё то, что сказала про него Беляночка. Бред.
— Бред, — согласился Сила, тяжёлым взглядом посмотрев на брата.
— Ворона, — сказала упырка и посмотрела на Медведя так же сонно, каким был он.
— Иди, спи, — кивнул на выход Сила, затягивая шнурки на мешке.
— Ворона! — вскрикнула она громче и быстрой тенью метнулась к кровати Могильщика.
— Не-не, иди в ту комнату. Специально для тебя выделили. То моя кровать.
— Ворона! Дочка… Папа, — верещала Ворона, прыгая по кровати. — Здесь. Спит Ворона и Медведь. Здесь, — повторяла она, сдирая с кровати серо-коричневое верблюжье покрывало и поднимая одеяло, чтобы тут же укрыться им до подбородка и лечь на бок, закрыв глаза.
— А ну подымайся, — буйствовал Медведь, отставляя мешок. — Говорю, иди в свою комнату, иначе… уши надеру. Возьму и оторву их на хрен!
— Ворона! — завопила упырка, чуть ли не плача. — Папа. Папа и дочка. Ворона спать и Медведь тоже спать.
— Да иди ты… — махнул на неё рукой Сила, собираясь уже пойти в ванную и, набрав горячей воды, окунуться в лохань. Надеялся Сила, что здесь было такое.
— Эй, Апанаська, — позвал упырёнка Скоморох, и Апанас тут же оторвался от окна, в которое пялился долгое время, высматривая кого-то большими, жуткими глазами. Окна их выходили как раз на Стеклянный Костяк, может и было там что-то интересное. Сила этим интересоваться не хотел. — Возьми у меня в сумке блокнот и карандаш. Рифму слагать буду, а ты записывать точь-в-точь. — Почему-то в этот момент ни у кого не возникло мысли о том, что быть может Апанаська писать не умеет.
Апанас радостно кивнул и тут же метнулся по комнате. Сумку нашёл тогда, когда Медведь уже протянул руку, чтобы указать на цветастый мешок, что лежал у кровати, на которой сидел Кощей. Взяв сумку, упырёнок по очереди выкинул оттуда всё, что там было. Толстый блокнот он нашёл на самом дне дорожной сумы, а к нему прикреплённый на простой, серой, некогда бывшей белой, резинке огрызок тонко заточенного карандаша. Затем молниеносно сел рядом с Кощеем, закинув ногу на ногу, жутко важный и до отвращения высокомерный, будто Кощей попросил его стать богом всего мира. Ворона вырвалась из-под одеяла, обернулась птицей, покружила по комнате, затем присела на изголовье кощеевой кровати, словно на жердь, и уставилась на Апанаса, который с важным видом продекламировал:
— Личный секретарь — лицо, ведущее запись под диктовку, а также ведущее личную и деловую переписку другого лица.[3]
Ворона зашипела и зарычала на него, но Апанас даже и ухом не повёл.
— Апанас, — позвал Медведь.
— Апанаська! — крикнул тот довольно, выпрямившись ещё сильнее, хотя куда, итак сидел, как кол проглотил.
— Апанаська, — вот и понравилось же ему обзываться так, — личный секретарь Кощея Скомороха, за собой прибрать не хошь, — и Сила указал на разбросанные вещи.
Апанаська удивился, затем положил блокнот и карандаш на кровать, метнулся к разбросанным вещам, но Ворона была быстрее. Вместе они собрали, затем вновь вытрясли сумку, чуть её не порвали, после опять закидали туда вещи, и пока Скоморох на них не прикрикнул, а Медведь не саданул обеим по заднице, не успокоились. Апанас вернулся на кровать раньше, чем Ворона присела на то же самое место, где до этого была. Правда в первый раз она сидела там птицей, теперь в человеческой форме. Апанас глянул на неё с такой важностью, что упырка зашипела.
— Эй, Апанаська, — снова позвал Медведь. Тот опять взвился, уставился на Медведя, улыбаясь. Готов был исполнить любое прошение Могильщика. Насторожилась и Ворона, готовая сорваться с места. — А ты чей сын будешь? Ну, кого? Кто по званию-обитанию?
Апанас долго думал, потом неожиданно вразумительно сказал:
