Есть языки быстрые и медленные, и, когда русские люди травят анекдоты про неспешную речь прибалтийских народов, которые при этом успевают делать больше нас, то как-то не задумываются, что итальянцы тоже могут потешаться над медлительностью русской речи с их точки зрения. Но эти дремучие потехи от непросвещённости, от убеждения, что разные народы не имеют право отличаться друг на друга. А человек культурный или хотя бы чуть-чуть окультуренный вряд ли станет глупо хихикать в адрес того, кто изъясняется на ином наречии, тогда как он и своего толком не знает, не владеет им.
И уж тем более это Слово ни в коем случае не доверили бы голосу, каким говорят современные россияне, «косящие» под побывавших в местах ни столь отдалённых. Полина ни в коем случае не имела претензий к миру уголовному, но в России за последние годы сформировался новый мир, который, скажем так, страстно желает хоть чем-то походить на зону, хоть как-то примазаться к её культуре. Чёрт его знает, чем это вызвано, но многие мужчины теперь пересыпают речь блатной терминологией, как в XIX веке русские дворяне любили щеголять французскими, английскими или немецкими (в зависимости от моды) словечками, словно сами себя желали утешить от переживаний за свою русскость. Феня уродует речь обычных людей не потому, что она – принадлежность уголовного мира, а просто она неуместна в среде, не имеющей отношения к тюрьме. Ни один математик не будет щеголять малопонятными понятиями из алгебры за пределами своего института, а врач не станет душить медицинской терминологией публику, далёкую от мира здравоохранения. Зато это обожают делать неудачники, у которых нет других способов обратить на себя внимание, да и само внимание они стяжают постоянно и у всех, но не знают, для какой конкретно цели. И без того уродливая речь рядового дурачка, да ещё пересыпанная уголовным жаргоном, очень сильно обращает на себя внимание какой-то напускной расхлябанностью, как неподкованная кляча ковыляет и вихляет: «па’аца’аны, па’аба’азарим». Сам говорящий становится похож на этакую клячу. При этом он считает себя крутым мужчиной, а женщина по его манере речи определяет одно – дешёвка. И теперь все этой дешёвке подражают.
Полина видела ещё в детстве «Возвращение Святого Луки», где Владислав Дворжецкий безо всякой фени гениально сыграл роль матёрого рецидивиста, речь которого похожа на строгий и чеканный геометрический рисунок, где нет ничего лишнего, так что и обладатель речи не совершает ни одного лишнего движения по ходу действия. Она слышала песни барда Александра Лобановского, у которого тюрьма не отняла способность писать красивые стихи на красивом русском. Профессия барда, менестреля вообще всегда была мужской прерогативой, но теперь им после перлов вроде «харе башлять, ментяра шнявый» стало не до воспевания пусть даже отвлечённого женского образа. Разве только о какой-нибудь марухе, которую засидели мухи.
спела под рэп какая-то, как сейчас говорят, «мальчуковая» группа. После такого «приглашения на танец» подруга и танцевать-то не захочет уже никогда в жизни. Мужчины определённо разучились «говорить, как гимназисты, о женщинах восторженно и чисто», да и сами женщины не особенно нынче этого хотят. Как говорится, не до жиру – быть бы живу. Или, как говорит Тамара Самокатова, тут бы хоть какого не совсем малохольного найти, чтобы мог передвигаться более-менее без посторонней помощи. Ах, как скучно! А как же серенады и стихи?
хрипло выл какой-то патлатый парень по телевизору, с укором глядя в зал, словно зал ему чего-то недодал то ли в интимном смысле, то ли в разливном, но уж никак ни чая, а чего-то другого. Неужели не понятно, ё-маё, в натуре?!
А как люди стали признаваться в своих чувствах друг другу? Где современные Шекспиры с Петрарками?
– Пшли, что ли, перепихнёмся, – скажет нынче иной студент университета. – Чё ты кобенишься-то, корова? Пшли, пока зовут.
Можно было бы сказать и иначе, например, словами Ромео:
Да уж куда там! В наш убогий век и так сойдёт.
А где песни о любви и романтике захлестнувшего чувства? «Что так сердце растревожено, словно ветром тронуло струну…»
