Обвинений в сексуальной несостоятельности стали бояться как огня и даже больше. Видимо, других изъянов в людях не нашлось, посему, как в таких случаях бывает, начинаются обвинения непонятно в чём, в частности – в невостребованности чьей-то письки. Самый распространенный ответ, самое стандартное хамство, коли крыть нечем. Не брезгуют им нынче ни начальники местного значения, которые не хотят зарплату людям платить, ни образованные светские львицы в перебранке с себе подобными на страницах глянца или даже на телеэкране.
Конечно, Андрей Степанович, будучи человеком зрелым, понимал, что всё это блажь и глупость, и где-то про себя посмеивался над этакой ерундой. Но продолжал слушать и вникать в эти парадоксальные, восхитительные, отравляющие, завораживающие и разрушающие разум теории. Почему-то запали ему в душу эти хорьки и кабанчики, что потерял он всяческий покой и стал болезненно переживать за свой мужской имидж. При такой болезни человек начинает бояться, что хоть кто-то усомниться в его мужской половой состоятельности. Даже если он всех землян практическим путём убедит в собственных возможностях, то будет волноваться, что марсиане или будущие поколения землян об этом не узнают. И как бы сделать так, чтобы и до них слава о его «подвигах» докатилась? Он не знал, как противостоять этой дурманящей философии, вкрадчивой, как медленно наступающая старость.
Уж он и успокаивал себя доводами из материализма и учения Дарвина, на котором было воспитано его поколение, что человек не для того прошёл путь развития в несколько миллионов лет, который был ой, как долог и тернист, выбрался из животного мира, чтобы теперь вернуться назад, к нормам существования хорьков с носорогами. Что благодаря разуму и труду люди не только выстояли в тяжёлой борьбе с голодом и неустроенностью, но и развивались сами. Развивалась человеческая личность, создавалась культура. И теперь, проделав такой путь, который по трудности и сравнить-то не с чем, человек решил с головой нырнуть в этическую антисанитарию? Бессмысленно даже спорить с этим, потому что мигом срежут любую реплику человека о том, что он – человек.
– Нельзя же так с человеком! Ведь Человек – это звучит гордо…
– А обезьяна – объективно. И если обезьяны так делают, то чем ты лучше? Чё ты ваще тут о себе возомнил?! В природу надо возвращаться, к корням. А ну, марш все к корням!
Возврат в лоно матери-природы обратился в разврат. Не помогала даже религия, которая возродилась, как Феникс из пепла, и упрямо утверждала, что человеку, как подобию Бога, не гоже брать пример с диких и даже домашних животных, что человек, прежде всего, – существо духовное. Кто грешит, пусть и тайно, тот отрицает Бога в себе – всевидящего и вездесущего.
Находились смелые люди и среди учёных, которые доказывали, что если отождествлять человека с другими живыми организмами, то гипертрофированная сексактивность является признаком неправильного функционирования некоторых отделов головного мозга и может предшествовать болезни или даже смерти. Им вторили судебные эксперты: преступники во время казни испытывают сильнейшее сексуальное возбуждение: так запрограммирован любой живой организм в момент гибели. Сексуальная разнузданность есть не признак свободы и «возврата к природе», а… Вообще-то, так себя ведут люди, которые вдруг почуяли, что скоро умрут. Они живут, с кем попало, мочатся посреди улицы, хамят и орут матом. По всем пунктам ведут себя так, как будто у них не будет завтра. И видимо, творят то, о чём всю жизнь мечталось. Остаётся понять, почему мечты о свободе у большинства людей настолько убогие. Почему человеку дают свободу: «Бери, сколько хочешь – развивайся, твори, создавай!», а он всему предпочитает пьянку, измены и мат?
Но эти одинокие голоса разума слабо звучали на фоне ярких журналов с обнажёнными красотками, в глазах которых горело обещание выполнить любую, даже самую изощрённую фантазию. И фантазий-то никаких не было – откуда им было взяться у вчерашних советских граждан? Но модная новая идеология упрямо твердила, что фантазия должна быть! Причём самая, что ни на есть извращённая.
Как это всегда бывает, расцвет очередного общественного бзика сопровождался нетерпимостью и резким бескомпромиссным отрицанием предыдущей школы. «Облико морале» советских граждан стал вызывать презрительную усмешку. Такое уже было. В двадцатые годы прошлого века говорили, что «пора романтиков гитары фабричным заменить гудком». Вчерашний образ жизни и мышления сегодня объявлен ханжеством, и вновь «пышноголового Мольера сменяет нынче Мейерхольд»:
